Вот ответь так запросто, кто есть в сути своей Велимир (Виктор Владимирович) Хлебников (1885-1922)? Никогда не ответишь. Безудержный экспериментатор или тонкий провидец, соединивший классическую традицию со славянским изначалием? Неприкаянный человек-ветер или человек-небо, равно обнимающий всё многообразие мира?

 

Подобно упрямой и мудрой воде Хлебников выскальзывает из любого прокрустова ложа, куда его порой хотят заключить, следуя извечной привычке Сальери всё насквозь понимать и анатомировать. Его пытаются классифицировать, засушить и упорядочить, дисциплинированно выискивая так называемые ключевые вехи, но получается всё как-то из рук вон плохо. Например, иногда отмечают: так, мол, и так, после Октябрьской революции Хлебников сотрудничал с РОСТА (Российское телеграфное агентство). Этакий горлан и главарь номер два (после Маяковского). Но начни всерьёз разбираться, окажется, что такое сотрудничество заключалось в написании туманных стихотворений с весьма двусмысленными сюжетными ходами. Этак и вода сотрудничает с лодкой, из чего вовсе не следует, что у воды и лодки есть некое выстраданное единство. Просто лодка плывёт, а вода течёт и ничего больше.

 

Поэзия Хлебникова не просто сложна, она очень сложна. Его творчество не просто сложно, оно очень сложно. Хлебниковские изысканно-глубинные, философские построения даже не всем профессиональным литераторам по зубам. Уж больно много тут всего разного, на любой вкус, что при некотором желании можно истолковывать, как того захочется в данный момент. 

Хлебников настолько независим и многомерен, что, отчаявшись раз и навсегда кратко объяснить его (в стиле «Пушкин - наше всё», «лирик Есенин», «трибун Маяковский», «авангардист Вознесенский»), критики решили объявить его поэтом для поэтов. Не для простых читателей, не для потребителей, а поэтом для производителей, поэтом для внутреннего пользования. В 1922 году В. В. Маяковский высказался, как припечатал:

«Всего из сотни читавших - пятьдесят называли его просто графоманом, сорок читали его для удовольствия и удивлялись, почему из этого ничего не получается, и только десять… знали и любили этого Колумба новых поэтических материков, ныне заселённых и возделываемых нами. Хлебников - не поэт для потребителей. Его нельзя читать. Хлебников - поэт для производителя».

 

Любое только-только сформулированное определение в части Хлебникова имеет свойство отдаляться, трансформироваться или вовсе превращаться в полную себе противоположность. И вовсе не зря в определении Хлебникова и его творчества так часто фигурирует его присказка «И так далее», которой он якобы всегда заканчивал чтение своих стихов. Читает, мол, он, читает стихи себе под нос, да и оборвёт их на полуслове: «И так далее». Якобы залы очень при этом смеялись. Всегда ли было так? Конечно, нет.

 

Знаменитый конструктивист и фотограф Владимир Татлин говорил Хлебникову после выступления того во ВХУТЕМАСе 29 декабря 1921 года: «Вы лучший чтец своих произведений!» С таким поворотом был согласен и Алексей Кручёных, сохранивший реплику Татлина для истории, отметивший в свою очередь: «Даже Хлебникова слушали очень внимательно, и поэтому тихий голос Велимира звучал очень выразительно…»

 

То есть, когда Хлебникова слушали и слушали внимательно, то свои стихи злополучным «И так далее» он не обрывал. Он обрывал их, когда видел, что говорить в этом зале и перед этой публикой бесполезно. Он говорил своё «И так далее» исключительно лишь бы объяснить как-то праздным зевакам, ждущим непременного обещанного скандала, подвешенного к потолку рояля или чая, которым будут поливать стены, почему он уходит со сцены и не желает более их развлекать. Хлебников прибегал к сочетанию «И так далее», когда окружающим нужно было сказать хоть что-то, а вовсе промолчать - выглядело крайне глупым.

 

К собственно чтению стихов и к стихам вся эта вежливая банальность никоим образом не относилась. Другое дело, что в  формуле «И так далее», при всей её внешней законченности, явление Хлебникова отображается наиболее точно. Ну, не сказать о нём точнее в двух-трёх словах, если не прикрыться этим спасительным «И так далее»! Для беглого взгляда Хлебников - одна сплошная воплощённая несуразность и противоречие.

 

«19 год. Хлебников в Харькове. Его прикомандировали к какому-то из учреждений. Долго не даёт о себе знать друзьям. Обеспокоились, приехали за ним. Не комната, а хлев по тяжёлому запаху. В углу гниёт какая-то помойная яма. Оказалось, полученные пайки приносились домой, но съедалось из них только то, что можно было есть без варки, - всё же остальное сваливалось в угол, и поэт голодал, потому что вопрос о варке был для него невозможно сложен.

Его, голодного, завшивевшего, взяли в Москву. Одели. Умыли. Место выхлопотали. Прошло несколько дней. Была весна 20-го года. Иду однажды по улице - навстречу Хлебников с малюсеньким свёртком.

- Куда?

Машет неопределённо рукой:

- В Харьков!.. Там весна.

Так и уехал на крыше вагона в адских условиях блокадного железнодорожного движения…» Это из посмертной статьи поэта и публициста Сергея Третьякова.

А это уже крестьянский самоучка Пимен Карпов делится: «В квартире Каменского Хлебников, сняв свой плащ и ни с кем не здороваясь, молча уселся по-турецки прямо на паркетном полу, подозвал к себе сынишку хозяйки Витю, мальчика лет пяти, и, завладев его кубиками, соорудил замысловатую какую-то башенку. Хозяйка, Августа Викторовна, жена Каменского, глядя на Хлебникова, сокрушалась с напускным негодованием:

- Два Витьки - пятилетний и двадцатипятилетний! Ну, что мне с вами делать? Кормить вас манной кашей с ложечки? И, наконец, это же, во всяком случае, негигиенично - ползать на полу. Вы, двадцатипятилетний Виктор! Хоть бы постыдились женщины!

Двадцатипятилетний Виктор, сложив губы трубочкой, усиленно фукал на свою башенку, стараясь сдуть верхний кубик, а на окрик хозяйки не обращал никакого внимания».

 

В таком духе можно цитировать долго и на любой вкус. Хлебникова то пеленает кто-то, как ребёнка, то он, опять-таки сидя на полу, приглашает даму поиграть с ним в шашки.

 

Миф о необыкновенной инфантильности, детскости Хлебникова очень пришёлся ко двору именно в силу его универсальности и достаточной внятности. Не от мира сего - и точка! Суп не умел варить, пуговицы с пальто терял и так далее! Причём, всё это говорится многими даже без намёка карикатуры. Вот, дескать, какой это был поэт, поэт в чистом виде.

На самом деле однако, даже харьковский эпизод у Хлебникова вовсе не выглядит таким красноречивым и из ряда вон выходящим. Итальянский писатель Габриэль д`Анунцио (1863-1938) свою 560-страничную книгу «Пламя жизни» тоже писал за один присест пять суток без еды и сна, не выходя из зашторенной комнаты. Почему же в подобный творческий полёт не мог впасть и Хлебников, ничего не замечая вокруг, забывая о еде, о правилах и условностях человеческого общежития? В этом нет ничего уникального, а для поэта вдохновение - вещь даже не удивительная.

 

Художник и композитор, автор футуристической оперы Михаил Матюшин вспоминал: «Работая целыми днями над изысканиями чисел в Публичной библиотеке, Хлебников забывал пить и есть и возвращался измученный, серый от усталости и голода, в глубокой сосредоточенности. Его с трудом можно было оторвать от вычислений и засадить за стол». Матюшин говорит вроде бы о том же самом, что Третьяков и Карпов, но уже совсем другими словами и без двусмысленных акцентов.

 

Ничего нет чрезвычайного и уникального и в другом мифе насчёт Хлебникова, когда с придыханием рассказывается, как своими стихами он набивал наволочки, всюду раскидывал рукописи, а друзья ходили за ним по пятам и всё это богатство спасали. У Третьякова говорится, как Давад Бурлюк зашёл в каморку Хлебникова, поднял с пола скомканный листок, которым оказались знаменитые «Смехачи».

 

И вот эту глыбу мы, якобы, могли бы не увидеть, не подставь «большому ребёнку» Хлебникову своё дружеское плечо вездесущий Бурлюк. Верится в такую байку с трудом. И не потому, что «рукописи не горят» - горят они прекрасно, синим пламенем, и сгорают без остатка, как второй том «Мёртвых душ» Гоголя. А потому, что сам Хлебников 1 февраля 1914 года высказался по поводу вероломства своих издателей вполне однозначным образом:

 

«В сборниках «I том стихотворений В. Хлебникова», «Затычка» и «Журнал русских футуристов» Давид и Николай Бурлюки продолжают печатать подписанные моим именем вещи, никуда негодные, и вдобавок тщательно перевирая их. Завладев путём хитрости старым бумажным хламом, предназначавшимся отнюдь не для печати, - Бурлюки выдают его за творчество, моего разрешения не спрашивая. Почерк не даёт права подписи. На тот случай, если издатели и впредь будут вольно обращаться с моей подписью, я напоминаю им о скамье подсудимых… и на основании вышесказанного требую - первое: уничтожить страницу из сборника «Затычка», содержащую моё стихотворение «Бесконечность», второе - не печатать ничего без моего разрешения - принадлежащего моему творческому я, тем самым я налагаю запрещение на выход I тома моих стихотворений, как мною не разрешённого».

 

Черновик он черновик и есть. А наброски рукописи они при любых обстоятельствах - всего лишь наброски рукописи. Даже в своей «Автобиографической заметке» 1920 года Виктор Владимирович остаётся при мнении, что пиратские публикации Бурлюков были далеко не лучшими и творческой радости ему доставили немного. О I томе и журнале футуристов говорится вскользь, под занавес, а такой сборник как «Затычка» вообще не упоминается!

 

Интересно, что первый том творений Хлебникова 1914 года содержал в себе безудержные славословия поэту. Д. Д. Бурлюк в предисловии утверждал: «Хлебников указал новые пути поэтического творчества. (…) Хлебниковым созданы вещи, подобно которым не писал до него ни в русской, ни в мировых литературах - никто. Хлебников - наша эпоха. (…) Он тот исток, из коего и в грядущем возможно зарождение новых прекрасных ценностей. Хлебников - хаотичен, ибо он - гений; лишь талант ясен и строен».

В. В. Каменский в другом предисловии величал Хлебникова ни много, ни мало словождём. И вот эту-то книгу, по сути первую свою крупную заявку на поэтическое бессмертие, Хлебников называет лишь в перечне других, между «Рявом» и «Ошибкой смерти», предпоследней в списке книг, далее словно открещиваясь даже от невольных аналогий с первым томом: «Собрания сочинений не было».

 

То есть сам Хлебников украденные у него черновики готовыми для печати произведениями не считал. Он выбрасывал их, заталкивал в наволочку, чтобы бумага даром не пропадала, а тут являлся некий «друг» и сырой черновик величал гениальными стихами. Хлебникову, конечно же, было приятно, что его наброски и черновики вызывают такой восторг, но вряд ли он относился к собственноручно выброшенному, как к своему характернейшему, своему главному.

 

Особенно ярко противоречие между так сладостно и дружно нарисованной картиной «большого ребёнка» Хлебникова и реальной личностью поэта проявилось в событиях, предшествующих его смерти. Большой-то ребёнок большим ребёнком, но в каких пределах? И если Хлебников, как часто говорится, хаотически, броуновски перемещался по стране, этакий полусумасшедший, без семьи, без любви, без налаженного быта, то, спрашивается, почему 16 мая 1922 года он вдруг (или всё-таки не вдруг?) оказался в новгородской деревушке Санталово?

 

Мы уже склонны думать, начитавшись готовых формул, что так «завела дорога», так «карта легла», так «планида выпала», но никаких планет и планид тут и в помине не было. А была сестра Виктора Владимировича - Вера, которая учительствовала в Санталове, а её муж, художник Пётр Митурич - рисовал. К ним-то и отправился 36-летний Хлебников из голодного Петрограда. Не в бессмысленное внешне путешествие дервиша, а направился к близким, родным людям. Подкормиться, обогреться родственным теплом.

Вспоминает Евдокия Лукинична Степанова (1900-1998), которая до самой своей смерти ухаживала за могилой «Председателя Земного Шара Вити»: «Я была уже замужем, когда, в 1922 году, к нам приехал Хлебников. Гулял он по деревне, по берегу речки нашей Аненки. Видывала я его несколько раз. Поклонишься и проходишь. Я ж была неграмотной крестьянской девушкой, три класса только кончила, а он - учёный человек. Как же можно с ним заговорить? Вот муж мой, Алексей, тот часто с ним беседовал. Вечерами пропадал у Петра Митурича, у него Хлебников остановился, и всё, о чём-то говорили, мне Алексей, бывало, перескажет, а я, молодая и глупая, всё и забуду. Помню, говорил Алексей, что это большой человек, учёный, председатель земного шара. Бога я знала, и всё думала, это как же? Выше Бога или как Бог?

 

Он немного у нас и пожил, с месяц, наверное, и заболел. Да он больным и приехал. Повезли его на телеге в больницу, в Крестцы. (…) Но вскоре стал он проситься назад. Ему всё хуже становилось. Привезли его, а он совсем плох. Потом стал просить, чтобы его перенесли в баньку. Может, людей не хотел тревожить. Может, боялся, что болезнь заразная, а там ведь дети Митурича. Не знаю, врать не буду. Перенесли его в баньку. Банька чистенькая, аккуратная была. Перед смертью всё просил, чтобы васильков приносили. Любил он их» (запись журналиста Эдуарда Раненко).

 

Вот, оказывается, в чём тут дело. Смерть не от избегания докторов, о чём писал Кручёных, а смерть в пришедшее для этого время, когда доктора бессильны. Не просто нелепая смерть в придорожной бане, а осознанная смерть именно там, чтобы не заразить никого сыпным тифом. Не просто смерть у кого-то, у случайного собутыльника, а смерть на руках у родной сестры. Не просто смерть неприкаянного бродяги, где придётся, а возврат к истокам, к своей крови и своему ощущению преемственности поколений.

 

Более того. Родившийся в низовьях Волги, в калмыцкой степи, Хлебников умер недалеко от истоков этой великой реки, тем самым символически возвращаясь волной к месту рождения, замыкая круг времени. И именно Время - есть то ключевое понятие, без которого все разговоры о поэте кажутся простыми блужданиями в потёмках. Человека Хлебников определял не иначе как «местовременной точкой», а жизнь как «частное числа дел и количества времени». Отсюда вся полифония, вся космичность и глобальность Хлебникова.

 

Время, как вода, на глазах размывает сиюминутные песчаные построения человеческих слов. Всё неуловимо трансформируется и перетекает одно в другое, пластически перерождается. Хлебников неуловим, потому что пытался описать неуловимое - Время и подчинённое ему пространство. У Хлебникова практически в любом стихотворении неизбежно звучат мотивы воды, причём, не просто движения как философской формулы жизни, но именно слепого течения, неразделимого с жизнью и смертью:

 

Готов ты окунуться в смерть?

Тогда, пловцы по водам смерти,

Смело грянем в воды

И будем разбивать жестокою рукой

Реку смерти.

Купание всегда освежает,

Хотя трудно вначале.

 

Ещё в 1910 году Хлебников в статье «Опыт построения одного естественнонаучного понятия» уверенно рассуждал о метабиозе, где симбиоз - «бытование двух жизней в соседских, но разных протяжённостях пространства, и в один и тот же промежуток времени», а при метабиозе - «отношения между двумя жизнями протекают в одном месте и объединяют два соседских промежутка времени». Два пространства в одном времени или одно пространство в разных временах - что это как не стремление осмыслить саму Жизнь под углом зрения Времени, где Время является определяющей величиной?

 

Отсюда хлебниковские «Доски Судеб» с пророческими предсказаниями. Отсюда утопические построения: «…там, где была борьба за существование, выживание наиболее приспособленных, враждующих кусков познания, что было содержанием и гордостью науки прошлого, появится единый кусок времени, единый закон граждан времени, обращающий недавних врагов в товарищей друг другу по единству закона времени». А это уже строки из «Синих оков»:

 

Я верю: разум мировой

Земного много шире мозга

И через невод человека и камней

Единою течёт рекой,

Единою проходит Волгой.

 

Здесь жизнь человеческая перед вечным бегом времени вообще уравнивается с жизнью камней, а безличная сила Времени формулируется как мировой разум. Характерно, что эта цитата взята достаточно произвольно, поскольку подобных рассуждений в своей концепции преображающего и всемогущего Времени у Хлебникова масса и они могут варьироваться, видоизменяться, но они звучат неизменно на протяжении всей жизни поэта. От студенческих рефератов до зрелых поэм.

По острому чувству Времени, осознанию его эпической мощи Хлебникову в ближайшей истории равен разве что Николай Рубцов  с его проникновенным:

 

В горнице моей светло -

Это от ночной звезды.

Матушка возьмёт ведро,

Молча принесёт воды.

 

Не за водой ли по имени Время пошла матушка? Не от звезды ли Хлебникова светло? Той самой из написанного в предчувствии земного конца в мае 1922 года:

 

Я для вас

Звезда.

Горе моряку, взявшему

Неверный угол своей ладьи

И звезды:

Он разобьётся о камни,

О подводные мели.

Горе и вам, взявшим

Неверный угол сердца ко мне:

Вы разобьётесь о камни,

И камни будут надсмехаться

Над вами,                    

Как вы надсмехались

Надо мной.

 

Опять этот узнаваемый мотив людей и камней через запятую, связанных в едином поле чуждого отдельному человеку! Надсмехающиеся камни, вторящие людям, и люди, видящие эту усмешку на волнах, словно на своих губах. Хлебников смирялся с неизбежным, но делал это дерзновенно и безоглядно:

 

Часы человечества, тикая,

Стрелкой моей мысли двигайте!

А, смиряясь со своей ролью провидца, никогда не опускался до позиции надменного гордеца, сохраняя достоинство многомудрой воды:

 

Народ, как дом, лишённый кровли,

Воздвигнет стены в меру крыши.

 

Народ здесь одновременно и цель и средство. Это и дом сразу, и его строитель. И есть нечто уже предопределённое, очевидно - Время, которое определяет меру всего - меру народа, меру дома, меру познаваемого.

Загадка и разгадка явления Хлебникова в том, что он не был поэтом в будничном понимании этого термина. Хлебникову достались в поэтическое наследство не просто слова, не просто язык, а Ключи Времени, и он, словно Рыцарь, страж своего короля, скитается по дорогам Родины, даря нуждающимся помощь и веру в высший смысл происходящего. Хлебников удивительно сочетал в себе действительно детскую восторженность и изощрённую трезвость ума, неотмирность, высочайшее целомудрие и вместе с тем теснейшую вовлечённость во все процессы эпохи.

И Велимир - это не имя, не славянизированный псевдоним, это - звание Короля Времени Велимира 1-го из «Трубы Марсиан» 1916 года: «Мозг людей и доныне скачет на трёх ногах (три оси места). Мы приклеиваем… этому щенку четвёртую ногу, именно - ось времени». И не в политической, с точки зрения приближающейся революции, а именно в этой плоскости соединения пространства со временем, выглядел проект провозглашения 317 председателей Земного Шара.

 

317 председателей - это, как «будетлянская гамма» из 317 лет или дней. «Если понимать всё человечество, как струну, то более настойчивое изучение даст время в 317 лет между двумя ударами струны. (…) Вообразите парня с острым беспокойным взглядом, - пишет Хлебников, - в руках у него что-то вроде балалайки со струнами. Он играет. Звучание одной струны вызывает сдвиги человечества через 317».

 

Показательно даже привязывание мотивов звучащей струны именно со струнами балалайки. Хлебникову было чрезвычайно важно, уподобляя движение времени звуку затихающей струны, вспомнить этот русский, чуть ли не нарицательный музыкальный инструмент с тремя струнами. Якобы невзыскателный деревянный треугольник, но именно на нём звучит материализованное Время. И более того: мировой разум определяется именно ритмами игры русской балалайки, тем, что учудит «парень с острым беспокойным взглядом». Вселенная звучит мелодикой русской «Барыни», звезды мерцают под «Комаринского»!

 

Казалось бы, для объяснения столь тонкой материи как Время следовало бы вспомнить про певучую арфу с её изысканно продолженным эхом, про монументальный рояль  с мечущейся в лаковом отражении крышки тенью Бетховена, наконец, про капризно-искусительную скрипку. Хлебников поступает по-другому. И, прежде всего, потому что мыслит себя в категориях именно великой русской словесности, в гармоническом ряду с Ломоносовым, Пушкиным, Тютчевым, Фетом. Русская балалайка уподобляется гуслям Садко, под которые плясало морское царство.

 

Сложность Хлебникова есть одновременно и сложность жизни в абсолюте. Не Хлебников как поэт сложен, не его читать сложно, а сложна та материя, которую он пытался людям объяснять, не допуская зазора между жизнью и искусством. Честность и открытость как абсолют, возведённые в рыцарскую доблесть. И, будьте уверены: он смело сразится и с великанами, и с ветряными мельницами, всех победит, всех защитит и останется собой.

Из рук выпало рыцарское копьё, в траве затерялся меч. Но разве рыцари умирают? Открой только книгу Хлебникова, открой ему душу, не жди игры в поддавки, не жди заигрываний, и он приедет к тебе на белом коне весенней гулкой ранью, и ты почувствуешь, как течёт за окном вода Времени.