Исчерчена речь воско-жденья свечей;

Лиана-фитиль – для теней поводок.

Ьпьянит глубь ина? – Трезвомêль отсрочь ей!..

Ядите сырое?.. – В кострах Лангедок!

 

Незваные звоны. Обрывки обрывов.

Из басен изба, где в ознобе – означья.

Кренится крыница, взмелев от поливов.

Ожжённые воды. Весна – средь безграчья.

Лучисла – мачетэ в бамбуквенных чащах;

Алхимя – в устах, без акцентра звучащих.

Елабуги-вуги – не танец.

Взлетаймер взбудил при посадке,

И окна – в стенной лихорадке:

Чистилище – стильный невзглянец!..

 

Троллéй’бусы в полночь на шею надев,

Юрóдивозáвры щщеплённых дерев

Раскрóнили корни всеплодья.

Изжéртвив стихи на небес подогрев,

Нырну в смыслоплǎвь-половôдь я,,,

 

Сентябрь 2008, Москва

 

 

 

* * *

 

Их случилось всего три – в последние три месяца земной жизни Ильи. Но по эмоционально-смысловой многокрасочности каждая из них перевесит густословную повесть…

 

«А знаешь, чем мне представляется роскошный переплёт какой-нибудь солидной книги?, — сказал мне в нашу последнюю встречу Илья. – Это как если бы кто-то вздумал выпустить собрание своих измыслий в виде визитных карточек. Он, конечно, всё это опубликовал, но пока вёз тираж в магазин, визитки перевинигретились и повыливали друг на друга свои тексты, которые не смогли вспомнить свою последовательность и, разозлившись, начали обмениваться афористичными обзывательствами. А вскоре им стало совестно, и они поспешили политкорректно вызолотить свои речевые плащи – они и стали переплётами».

Когда-то у меня родился термин: «эмоциативный зодиагноз»: как если бы автор, не утративший веру в медицину и заинтересовавшийся астрологией, пробовал бы использовать их гибрид как помесь газонокосилки и сеялки для прополки клумб, изобилующих сорняками и одновременного высевания пёстрых цветов, к тому же дающих клубнично-картофельные плоды. Но поэзо-садовник начал бы не столько избавляться от тех растений, что он не сеял, сколько стал бы подравнивать их под свой канон, расставив вдоль ограды таблички со знаками зодиака, объясняющими: почему данный стебель вырос в не запрограммированном формате.

Именно такую нивелировку и не хотел принимать Илья. Он, как мне показалось, не был склонен к резкой критике кого бы то ни было (в отличие от меня). Когда мы с ним в начале августа 1999-го шли по берегу Москвы-реки близ Новоспасского монастыря, Илья заметил: «Взгляни на колокольню: как темпераментно она напрашивается стать писчим стилом для проходящих! Её шпиль будто специально заточен для выписывания диагноза “психологическая слепота” всем, кто ленится узнать в этой колокольне лестницу в небеса». Порадовавшись, что из течения нашей беседы вынырнула классическая рок-тема “Stairway To Heaven”, я воскликнул: «Илья, да в твоих очках – настоящие Led-Zeppelin’зы!! А мы с тобою – не столько проходящие, сколько порохо-ходящие!». Илье очень понравились мои неологизмы. Он мгновенно среагировал: «Порох – это кстати: пригодится для штурма бастионов не врубающихся. И к тому же созвучно с посохом: не понявшим есть на что опереться – от слова “оперетта”».

 

Наша первая встреча с Ильёй стряслась в мае 1999-го в Булгаковском Доме. Том самом доме «302-БИС», что стал в 1921 – 23 гг. первым московским адресом М.А.Булгакова. С сентября 1998-го по июль 1999-го я жил в так называемой «нехорошей квартире» №50 – той самой, где разворачивались самые вестерновские сцены «Мастера и Маргариты». В тот период тем местом ведали люди, симпатизировавшие моему творчеству и особенно – моему восприятию Булгаковского пространства. Это было время еженедельных «фото-поэзо-присутствий» – так я назвал свой театр «Симбиоз Контрастов», где сочетал свои стихи, написанные/озвучиваемые на различных языках (современных и древних), с авторскими «галлюциногенными» слайд-проекциями.

 

На одно из таких представлений и пришёл Илья – более чем на час раньше. И, как потом выяснилось, намеренно: до того, как некая девушка из прибывавших зрителей, увидев Илью, представила нас друг другу, он всмотрелся в мою фотоэкспозицию, затем обошёл все закоулки легендарной квартиры; прислонившись спиной к стене, посидел минут по десять в каждой комнате, не исключая коридор и лестничную клетку. Позже Илья объяснил: «Я должен был для себя найти здесь точку, которая максимально “булгачит”. Пойдём, покажу». И был впечатлён не меньше меня, когда я объяснил: «А знаешь, ты выбрал место с погрешностью лишь в пару метров, где стояли кровать и стол Михаила Афанасьевича!..».

 

Показывая свои «эшеро-магриттовские» арт-слайды, я, как обычно, не задерживался на каждом их них дольше 20 секунд: этого хватало на стихо-озвучивание проецируемой композиции. Но Илья меня вскоре притормозил: «Вилли, ты прогоняешь свои фото-полотна так быстро, словно чекисты гонятся не за ватагой Воланда, а за тобой! Такие многомерные диапозитивы нужно держать не меньше пяти минут, иначе возникает ощущение: едва научился плавать, а бассейн уже спускают! Дай же полночувственно понырять в твои слайд-миры!». А несколько моих фото-картин (я запомнил, какие) Илья оценил симбиотично: вынув из сумки несколько листов своей графики, он подошёл к стене и начал водить листом по площади слайд-проекции. Казалось, его рисунки, расцветая в фото-пространстве, обживают его, насыщая новыми интонационно-смысловыми прочтениями. «Илья, да это же – оригинальный совместный проект в редком жанре “rhythm’n’poetry”!» — вырвалось у меня. «Сделаем!» — улыбнулся Илья. – «Вот только экзамены сдам да песню о них напишу…»

После фото-поэзо-перформа мы с Ильёй долго сидели на кухне «Нехорошей квартиры», пили чай и «Изабеллу». Наш разговор то и дело пытался протаранить какими-то историко-экскурсными невпопадами некий смазливый юноша бардо-готского вида. Меня это начинало тихо злить, но Илья заметил: «Воспринимай таких людей как архитектурные сооружения, возведённые архитекторами переменной талантливости. Как считаешь: в каком стиле выстроили этого непрошенного собеседника?» «Со-бес-въедника?» — уточнил я. «Вилли, обещай, что дашь мне мастер-класс по неологистике – той, что ты называешь “муфтолингва”, — взял с меня слово Илья. – Но как насчёт стиля сего дарования?» «Если шпиль одной из московских высоток использовать как шампур для шашлыка из трактатов академика Фоменко, то выйдет обложка для соответствующей истории болезни!» — выпалил я.

 

После этого мы с Ильёй долго не могли унять хохот и не заметили, как исчез герой нашего консилиума. Илья поведал, что собирается стать врачом. Я обрадовался: «Да у нас сегодня – медицинский триумвират: Булгаков по специальности – медик; я по образованию – ветеринар, но Афганская война доквалифицировала меня до врача двуногих…» «А знаешь, — заметил Илья, – термин “двуногие” для меня – не всегда синоним “людей”. Иногда мне думается, что прямохождение человека – это его самоотмазка перед ленью иногда нагнуться-заглянуть в цокольный этаж подтекстов. Это особенно видно в цеху переводчиков поэзии. Большинство их стремится восседать на строке, свесив ножки в подстрочник, а тот иногда обижается на такое пренебрежение…» «…Пренебрежéсть!», — не удержался я от муфтолингвы. «Ну, ты – снайпер! — одобрил Илья. – Так вот, подстрочник обижается и, устав дожидаться литературной обработки, берётся обрабатывать сидящего на строке стиха, который так и остаётся на языке оригинала. Такой незадачливый переводчик подобен собаководу, гуляющему с бойцовым псом: непонятно, кто кого выгуливает…»

 

В тот вечер я проводил Илью до метро «Маяковская». Мы стояли у входа и не могли наговориться. Я откровенно сказал ему: «Ты – прирождённый диагностик: виртуозно определяешь истинные имена людей и понятий. Более того: хоть ты календарно на восемнадцать лет младше меня, но мне ощущается, что ты опередил меня с рождением лет на тридцать!..» Илья вбурил в меня свой взгляд сквозь «перископы» (так он называл очки) и медленно проговорил: «А ты неплохо рентгенишь! Меня самого иногда пугает мой раздрай между возрастами календарным и психологическим. Но это – между нами!»

Последняя реплика Ильи в тот вечер, а точнее – в ту ночь (до закрытия метро оставалось минут пятнадцать), была адресована памятнику Маяковскому. Илья промолвил: «Он – оскульптуренный набросок нашего с тобою знакомства: в его фамилии звучит “май”, а сегодня – 22 мая. Далее – кузнечная тема: ковка! Сегодня мы с тобою начали ковать нечто совместное – вроде Кольца Властелинов!». Я подхватил: «Так вглядись в свою фамилию! “Тюрин” – это же нечто среднее между “too ring” — “вкольцованный” и “tuning” – “настройка”. Можно ещё вспомнить основателя теории компьютеров Алана Тьюринга!..». «Ты что-то не договариваешь!» — догадался Илья. «Как скажешь! — сдался я. – В тибетском слово “tyu” означает “внезапность”; в тангуте “rinn” – “прибытие”. Илья, ты – вдруг прибывший из времён, которые сам же и создал». Илья расцвёл: «Так и знал: ты – мой однопланетянин!». Честно говоря, до того я не слышал ничего более лестного…

 

Вторая моя встреча с Ильёю Тюриным случилась в Чеховском литературном салоне в середине июня на вечере закрытия сезона. Мы с Ильёй опознали друг друга по реакции на вещаемое со сцены: оба начали синхронно дремать. Илья заметил меня первым – и его «перископство» меня разбудило. «Налейте мне Ильяду!..» — воскликнул я. «…Полечить латентную Ильязву?» — замкнул Илья неожиданный фразо-диптих.

 

После этого мы переместились в буфет и продолжили наш совместный, начатый в Булгаковском Доме бортжурнал. Илья предложил назвать его муфто-сплавом наших имён: «Виллья». Мы договорились, что это будет антология чередующихся миниатюр-пар: один разворот – его графика плюс мой поэзо-текст, следующий – наоборот. Илья уточнил: «Составные этих тандемов не должны отзеркаливать друг друга. Их смысловое сцепление может не быть заметным на первый взгляд. Да и вообще: непременно его туда вживить – не наша задача. Пусть непохожести взаимно оттеняются». Я спросил: «А как тебе наша с тобою непохожесть?» Илья усмехнулся: «Ты как будто провоцируешь меня на предисловие… Смею предполагать, что наше с тобою поэтическое несходство намного менее разительно, чем то, что существует между одеянием вон той девушки с рюмкою коньяка и содержанием её стихов!». И Илья кивнул в сторону юной пышнотелой поэтки в ультракоротком и предельно открытом зелёном платье. Мы специально дождались её выступления, вдоволь позабавившись, насколько пафосное целомудрие возглашаемых стихов контрастировало с одеянием авторессы — и насколько для мужской части зала вслушивание в её поэзию блокировалось всматриванием в саму читающую…

 

«Словно некая плэйбоевская cover girl пришла в буфет заброшенного космодрома и принялась читать лекцию об ацтекской поэзии эпохи декаданса!», — опортретил я своё впечатление. – «И вообще: есть поэзия, а есть поэзизм, который – светская власть плюс эклектификация всей страны». «Точно! Наверное, так литературный салон и мутирует в салун эпохи Дикого Запада, — подытожил Илья. – Так и жди пожара от окурка, который кто-то уронил в лужу пролитого крепкого виски». «Так давай лучше пройдёмся по городу, посочиняем соло для пожарного крана!», — предложил я. Илья в ответ как-то насторожённо посмотрел на меня и произнёс: «А где ты мог слушать нашу команду?» И, встретив мой недоумённый взгляд, пояснил: «Рок-группа, в которой я играл и писал песни, называется “Пожарный Кран”. Это говорит о стремлении бороться не с творческим огнём, а с карикатурою на него – с торфяным тлением. Так что ты снова прочитал несказанное!»

Поскольку было не очень поздно и не очень далеко, мы с Ильёй решили дойти до Булгаковского дома, где и познакомились тремя неделями раньше. Перейдя на сторону Тверского бульвара, мы стали свидетелями опереточно-душевыворачивающей сцены: эффектная эмо-девочка порывалась вспорхнуть со скамейки, а юноша чингисхановской наружности изо всех сил удерживал её за невесомое платьице, рискуя в любой момент сдёрнуть его, и горестно восклицал: «Зачем бегищь? Куда??». Илья с улыбкой откомментировал: «Эпизод из серии “Багира, ты куды?!”». Тут настала моя очередь насторожиться: «А где ты слышал её записи?» «Чьи?», — не понял Илья. «У нас с тобою – поистине симметричная телепатия!», — поразился я. И рассказал Илье о некогда жившей в Москве девушке Лене Коваленко, более известной как Багира – уникальной блюз-рок-певице, собравшей в начале девяностых группу “Куды?”. Они успели записать лишь один магнито-альбом, единственная мастер-копия которого сохранилась, похоже, только у меня. Жизнь Лены-Багиры складывалась более чем не радужно, и 9 сентября 1995 года при недовыясненных обстоятельствах она сорвалась с восьмого этажа – с подоконника одной из квартир Дома Композиторов в Брюсовом переулке, где «вписывалась» у приятеля. Её было 26. Илья взял с меня обещание: переписать ему кассету Багиры. И уточнил: «Но не раньше осени. Иначе я сходу погружусь в новую для меня музыку и отвлекусь от главных дел…»

За разговорами мы приблизились к дому «302-БИС». Когда проходили во двор через арку, Илья заметил: «Из “Чеховки” мы выходили через приземистую арку, а завершаем путь аркою высокорослой. Мы вроде почтальонов: доставили эхо-письмо от одного свода к другому. Прямо тема для песни!». «К тому же, мы с тобою – поэтические переводчики!, — добавил я. – Ведь каждая арка сочиняет стихи на своём языке». И рассказал Илье, что пишу свой авторский путеводитель по апокрифическим тропам Москвы и некоторых других городов. Глава “Мифология деревьев” почти закончена; за нею последуют “Мифология арок”, “Мифология железных дорог”,,, «Потрясающе!, — воскликнул Илья. – Как-нибудь возьмём распечатку уже написанного и пройдём по твоим маршрутам. Осенью найдётся время…»

Мы зашли в «Нехорошую Квартиру», сымпровизировали ужин: получилась пицца неведомого сорта. Я взялся за приготовление теста, а Илья объявил: «Назначаю себя ответственным за вкус смысловой начинки! Тем более что ты наверняка замесишь не просто тесто, но “тексто”!». И начал колдовать над всем овощным, что обнаружилось в холодильнике. В результате такой вегетарианской алхимии у Ильи получился маслино-помидоро-смородино-луко-репо-грибо-банано-тыквенный коллаж, фактуру, палитру и вкус которого одобрил бы сам Джузеппе Арчимбольдо! Его именем мы с Ильёй и договорились назвать нововыведенную породу пиццы. «А вот в чём различие поэта и поэтствующего?», — за ужином вопросил Илья. И тут же сам ответил: «Первому будет достаточно ветки дерева за окном: он окунёт её в ближайшую лужу и изысканно опишет прямо на стене: как со стола смахивают хлебные крошки. А второй, даже имея златопёрый “Parker” и стопку бумаги “вержэ”, в лучшем случае накропает пару четверостиший на рифмовых связках вроде “крошки-плошки” или “аппетит-мне влетит”. И будет считать это критерием виртуозного стихотворства!». «Зато сформируется новый жанр: свихосварение!», — подлил я оптимизма. И спросил: «Илья, а ты сам осознаёшь, что временами говоришь спонтанным верлибром?». Илья просиял: «Правда? Ну, теперь я знаю, что изрекаю не только прозу!..»

Разговаривая дальше, мы сделали воистину не прозаическое открытие. У Ильи была манера исследователя: расспрашивая о чём-то, он ненавязчиво превращал собеседника в гида по интересующей теме, и тот, сам того не сознавая, выкладывал всё, что знал. Так и у меня Илья выспрашивал: когда и что меня впервые привело в Булгаковский дом?

 

Я с удовольствием вспомнил 1988–90-й годы, когда приходил сюда к моим знакомым музыкантам и художникам, приспособившим под жильё и мастерские две расселённые коммуналки. А в 1995 – 96-м в 11-й квартире жил кинорежиссёр Артур Аристокисян и снимал свой первый художественный фильм «Место на земле» — о жизни последних московских хиппи. Актёрами стали молодые люди и девушки, по сути игравшие самих себя. Съёмочная площадка вскоре превратилась в прибежище-сквот, и мы с Артуром решили устроить там нечто вроде «Хиппи-Академии». Образовался беспрецедентный культурологический арт-клуб, где несколько созвучно мыслящих людей (среди них – Артур и я) проводили авторские семинары по ими же изобретённым наукам – в жанре «вольного трёпа на заданную тему». Так, Артур «читал» курс “Мифы и притчи”; серия моих устных эссе называлась “Апокрифы и стихоглифы”. Нашими слушателями становились далеко не одни прихиппованные школьники и студенты; нередко приходили мэтры искусств и наук. И вот, по мере моего рассказа выяснилось: мы с Ильёю могли познакомиться тремя годами раньше! Оказалось, что он, ещё 16-летний, пару раз заглядывал к нам в «Хиппи-Академию», но на мои дни, увы, не попал…

Около одиннадцати вечера Илья засобирался уходить, усмехнувшись: «Хочу ещё успеть повидаться с одной “принцессой”!..». Я спустился с ним к входной двери. «В этом подъезде – запредельная лестница, — оглянулся Илья. – Поднимаешься – ощущаешь себя припоздавшим виновником какого-то торжества, когда все уже собрались. Спустился – будто уносишь с собою некую недовысказанность. Впрочем, это и неплохо: уходишь с желанием вернуться. И – с уверенностью, что вернёшься».

Третья и последняя наша с Ильёю встреча (с которой начаты эти воспоминания) произошла всё так же случайно: в первых днях августа мы столкнулись в метро на пересадке между станциями “Таганскими” – кольцевой и радиальной. Выяснив, что у каждого из нас есть в запасе по паре часов, решили пройтись по городу. Илья предложил: «Давай просто сплавимся по улицам, как по каналам». Мы вышли на улицу Большие Каменщики и добрели до Ново-Спасского монастыря. При виде его звонницы мне вспомнилось: в первый год после возвращения с Афганской войны я невольно воспринимал колокольни храмов как штык-ножи к “калашникову” или как разностильно декорированные баллистические ракеты, которыми был вооружён наш дивизион. И тут же рассказал об этом Илье. Он заинтересовался: «И как ты справился с тем состоянием?» «Я приручил его: вообразил себя Мюнхгаузеном, оседлавшим пушечное ядро, но от себя добавил уздечку». «Обязательно тоже стану дрессировщиком стрессов, — убеждённо сказал Илья. – Как же иногда достают эти зверюги!»

 

Затем мы вышли на Новоспасский мост и остановились на его середине. Илья несколько минут изучающее смотрел на Москву-реку, затем загадочно промолвил: «А знаешь, какая евангельская сцена вызывает у меня чувство жуткого дискомфорта? Когда Иисус идёт по воде, «аки по суху». Когда это вспоминаю, тут же хочется выпить чего-то сильно газированного: и невесть откуда возникшую жажду утолить, и из этих газовых микро-пузырьков скафандр водолазный скроить!..»

 

После мы прошли по Кожевнической улице до Садового Кольца и почти всю дорогу молчали. Расстались у входа на станцию метро “Павелецкая”: мне нужно было успеть на какую-то встречу неподалёку, а Илья направился к эскалатору, но вдруг окликнул меня и поспешно вернулся: «Вилли, я чуть не забыл: у меня тут на днях образовалась английская ручка с портретом твоего тёзки. Возьми в качестве оберега!». И протянул мне пружинную шариковую ручку, на красном пластиковом корпусе которой виднелся серебристый лик Шекспира.

 

Эта ручка с тех пор лежит у меня в столе – не то, как переговорное устройство с тем измерением, где сейчас (я в этом уверен!) продолжает жить Илья, не то, как просто фактор его присутствия: у меня так и не получилось думать об Илье в прошедшем времени.

А Шекспировскою ручкой от Ильи я воспользовался всего один раз: ею написался именной акростих, с которого и начато это повествование.

 

 

 

Октябрь 2008

Москва, Николо-Перервинская Слобода

 

Опубликовано в альманахе "ИЛЬЯ", вып. 8 - 2009 г.