Осенью 2002 года я провожала оксфордскую писательницу Дженни Луис из Перми в Москву и далее в Лондон. В одном вагоне с нами ехал замечательный пермский поэт Юра Беликов. С Дженни он познакомился еще в Перми и теперь под стук колес продолжал беседу о поэзии и поэтах России. Мне приходилось трудновато, потому что, увлекаясь, Юра просил сходу переводить стихи: Дженни не знает русского, а он – английского, но это их, похоже, нимало не смущало. Юра листал альманах “Илья” так энергично, что вылетали листочки, и пытался с моей колченогой помощью донести до Дженни красоту и глубину понравившихся ему стихов, а, может, и русской поэзии вообще. “Ну вот, Наташа, это совсем легко перевести,” и он взахлеб читал экспромты из записных книжек Ильи Тюрина. “А вот пьеса Ильи. О Шекспире. А Шекспира там нет. Только в самом конце… Послушай”. Еще несколько страниц вылетело из корешка, но Юра, казалось, даже не заметил этого:

 

И тут я узнаю, откуда голос:
Из самого нутра подходит к горлу
И сквозь слюну вскипает пузырями
Звук неосознанный, как перекличка, –
Музыка горя моего: “Шекспир!”

 

Я не поняла, в чем глубина и неожиданность этих строк, вырванных из контекста, – что уж  говорить о Дженни.

Тем не менее, когда Ирина Медведева предложила перевести пьесу на английский, я согласилась: очень хотелось сделать приятное нашим радушным хозяевам.

 

Всю легкомысленность своего поступка я осознала, лишь засев за перевод. Глухой декабрьской ночью, когда бодрствуют лишь заядлые “совы”, я прочла пьесу и… ничего не поняла. Отчаянье, неуверенность, с тем и спать легла. А утром вспомнились статьи И. Гилилова в “Огоньке”, отказывающие Вильяму Шекспиру в авторских правах. Ну да, Илья ведет диалог с Гилиловым, решила я.

Но на ощущениях работы не построишь, и прежде чем пробовать звуки и мелодии “Шекспира” Ильи на английских струнах, я ухватилась за современную палочку-выручалочку виртуальных библиотек. Вот она, “Игра об Уильяме Шекспире, или Тайна великого Феникса” Ильи Гилилова. А рядом ее не менее блестящий и убедительный биографический антипод – “Шекспир” А. Аникста и, в его же переводе,  основательная монография  «Шекспир» С. Шенбаума.

 

Что мы знаем о нем? Почти ничего, в один голос утверждают биографы, восстанавливая внешнюю канву жизни драматурга, рисуя брожение умов и страстей неспокойной елизаветинской Британии, воссоздавая быт строго-чистенького Стратфорда и роскошно-разгульно-авантюрного Лондона, опасности дорог, по которым колесили бродячие (и не только) актеры… то есть, приметы времени, общие для всех. А что же сам Шекспир? 

Но ведь остались шекспировские тексты, в оригинале которых гораздо больше живого человека, создавшего их, чем в любых документах и воспоминаниях, скудных к тому же.

 

И кто для Ильи – Шекспир? “Тень”, “чей слабый голос” укоряет и благодарит  “за свой позор //И обесцененную смерть, что … //Была растащена на сотни лент //И, с жизнью сладив, сделалась искусством”? “Молчаливый пришелец”? Или он сливается с Актером и “не таит – питает свой огонь”? Но ведь он признается, что не испытал “ни мук, ни человечьего стыда //Перед листом бумаги за бессилье”.

Может, он – Ценитель, завороженный своими ощущениями и проблесками смыслов? Но мог ли Автор, с изысканной щедростью рассыпающий перлы мысли и цветы слов, говорить после каждой удачной находки:  “Я это запишу”?  Мог ли этот Автор, с легкостью увлекающий зрителя в глубины чувств и тут же вспенивающий речь каламбуром и афоризмом, а то и грубой шуткой, “в одной печали” видеть “вышней силы знак”, “в едином смехе – Божие бессилье, дающее приятный отдых”?

Да и кто он, Ценитель? Современник Шекспира, предшественник Гилилова? “Как речи выспренни! Как ноты резки! Воистину: ты полый лишь сосуд...”

Лейтмотивом в пьесе Ильи звучит: “... а кто же сочинитель?” – “Почем мне знать? Да слушай: датский принц...” А мне вспоминаются строки, написанные Алексеем Решетовым в том же 1997: “Мы бомжи от поэзии, //Мы нищие с протянутой рукою. //Мы клоуны. Но Господу нас жаль //И Он дарит нас вечною строкою”. Решетову было шестьдесят. А семнадцатилетний мальчик?

 

Обретя исходную позицию, я решилась, наконец, обратиться к тексту. Пьеса Ильи, как и его стихи, отличается очень большой концентрацией мысли и эмоций, а мне хотелось сохранить этот накал и интонацию, сделать текст как бы эмоционально-интеллектуальным сгустком, воссозданным средствами иного, английского, языка с учетом стилистики елизаветинской эпохи и особенностей английской культуры. Как жили и говорили во времена Шекспира, кем и как издавались книги, какими были театры, спектакли, актеры, драматурги, публика?... Какие пьесы Шекспира цитирует Илья, по чьим переводам, как они соотносятся с оригиналом?

Стопки книг, словарей, распечаток с русско- и англоязычных сайтов почти на полгода отгородили меня от внешнего мира. Я “пропитывалась” образами и образностью автора, вплетая в его строгий размер цитаты из оригиналов Шекспира, староанглийские выражения и словечки, а также живые разговорные обороты современного английского. По несколько часов, а то и дней уходило на перевод двух-трех строк, на поиск слов, адекватно передающих точность и эмоциональную напористость Ильи.

 

Постепенно персонажи ожили, приняли зримый облик, каждый заговорил собственным голосом, приобрел характерные интонации.

Изворотливо-вертляво-хамелионный Издатель с остреньким носиком и писклявым голосишком, готовый и согнуться и хлестнуть. У него одна забота: “Кто купит фолио Инициалов?”

Взвинченный, подобно пушкинскому Сальери болезненно воспринимающий свое творчество сочинитель Эдви. Худой как швабра, расхристанный, с всклоченными волосьями, он то и дело срывается на визг. Бедняга Эдви! Чувствует он намного ярче и глубже, чем пишет. “Музыка горя моего: “Шекспир!””

Пристойно-обыденный, не хватающий звезд с неба добряк Робин. Ему, писцу, поэзия дает лишь кусок хлеба и кружку эля в пабе. Хорош бы был театр клоунами  да “винцом” с “солониной”, кабы не “вой актеров на арене”!

Утонченно-самовлюбленный эстет Ценитель с важной походкой уже лысеюще-стареющего молодого человека, вещающего приятным тенорком. Удивительны по точности наблюдения и образности выражения его самоуглубленные  размышления.

Дружище Стефан, крепко стоящий на ногах повседневности, но не в силах устоять перед искусством. Умница и острослов, благодарный слушатель и зритель. Именно ему автор доверяет слова, показывающие тот стержень, на котором разрастается глухое к урокам прошлого и настоящего человечество: “Сидячий зал убитых не считает – //Галерка ж не умеет”.

Актер напоминает Тальони, но это внешне. А внутренне – квинтэссенция искусства лицедейства и того, как лихо оно расправляется с личностью лицедея, а может просто очищает и перевоплощает его самого, сообразуясь с горними законами жизни и искусства. Не это ли происходит и с авторами?

 

 

 

Здесь многие неправильны черты. Как будто дом прекрасный покосился От непосильного гурта жильцов. Как нерадивы, злобны постояльцы! По собственному вкусу перестроят Гостиную и стены проломят, Чтоб светом дня перегрузить жилище: Так и ролями населен мой лик.

Irregular are many features here. As if a graceful mansion, choked with lodgers, Turned ramshackle. How neglectful, fierce the hordes Of tenants are! To their taste they alter The lounge, break the walls to overload The leasehold lodging with the shining sunlight: In such a way my brow’s held by roles.

 

Слова струятся, словно сами собой, и мы видим, как чужие судьбы вливаются в дающего им приют артиста. Чтобы сохранить естественность звучания и выразительность стиха Ильи, нужно было прежде всего нащупать ключевую точку словесного построения образа. Перевод – не слепой слепок с образов автора, а воссоздание их сути. Поэтому прекрасный дом в переводе – изящный особняк (a graceful mansion), который, задохнувшись от жильцов (choked with lodgers), покосился и готов рухнуть Turned ramshackle). Постояльцы перестраивают арендуемое (leasehold) жилище – не так ли и роли актера, без его ведома и разрешения, своевольно овладевают его личностью и незаметно меняют ее.

 

Трудно, очень трудно было при переводе ухватиться за нить словесной канвы образов Ильи, но немалого труда стоило и правильно передать рассыпанные им по тексту реалии и жаргонные словечки времен Шекспира, и прежде всего  театральные.  Так, сцену называли не только привычно – “stage”, но и “the boards”, у Шекспира встречается “unworthy scaffold”, и у Ильи мы находим, например:

 

На досках представляя человека...   Я видел много раз на всех подмостках...                    …ты внимательно ко мне Приглядывалась с грубого помоста…

When, on the boards, I’m acting someone else…   So many times, on so various stages I saw the same…                                                   …You kept A close eye on me from that rough scaffold ...

 

Шутом называет Актера аристократ Стефан:

 

Я слышал, на помосте Глобы Сегодня вечером известный шут Последний раз на сцене представляет.

They say that on the Globe’s scaffold The far-famed clown is exercising his Imagination in tonight’s performance, His last one.

 Намек на двусмысленное положение актеров в елизаветинской Британии, когда им приходилось становиться слугами того или иного вельможи, чтобы иметь возможность беспрепятственно гастролировать по стране. Удачно обыгрывает здесь Илья и английскую транскрипцию названия самого известного театра, в котором работал и для которого писал свои пьесы Шекспир.

Большинство театральных терминов строились на основе слова “play” (“игра”, “пьеса”): “players” (“актеры”, “лицедеи”), “plaуhouse” (“театр”), “playbill” (“афиша”), их я и использовала в переводе:

 

На рынке я видал афишку Глобы…   А вот позволь узнать: что за театр? Не Глобус?

I saw a shabby playbill at the market …   Oh, prithee, tell me which playhouse it was. Was it the Globe?

 

Пьесы назывались по-разному в зависимости от жанра:

 

Все “драмы”, “презабавные пиесы”, Все “сцены”, “восхитительные фарсы”, Все, наконец, “комедии глупцов” И “хроники в трех актах и с прологом”…

All those “dramas,”, “funniest plays” and “scenes”, All “splendid farces”, “comedies of clowns” And “histories in three acts with a prologue”…

 

Обычно театры имели круглую или многоугольную форму, что умело схватывает Илья:

 

…сегодня в цирке Глоба Дают творенье выродка того…

…Today The circus of the Globe performs the opus By master Pervert…

 

Для англичанина “circus” звучит еще естественнее, чем “цирк” для русского, потому что сохраняет значение круга (известно, что Глобус был круглым), сохраняя переносные значения, вкладываемые в него расстроенным Эдви.  Цирком же называет театр и Ценитель, явно обнаруживая свое пренебрежительное отношение как к театру, так и к автору ставящихся в нем пьес.

Между прочим, “master” (“мастер”,  читай “маэстро”) ставилось на титульных листах книг перед именем автора. “Мастера Уильяма Шекспира комедии, хроники и трагедии”. Так называлось первое полное собрание сочинений Шекспира – фолио, изданное в 1623 году под редакцией Джона Хеминга, директора и казначея, и Генри Кондела, одного из старейших пайщиков “слуг лорда-камергера”, а позднее “слуг его величества короля”.

Обычно в открытый непогоде “двор” театра с одной стороны выступала защищенная крышей сцена, а вдоль стены шли трехъярусные крытые галереи. Там были “сидячие места” (“patron’s seats”), а во дворе – “стоячие” (“groundlings’ room”) по 1, а в Глобусе – по 6 пенсов, вдвое дешевле мест на галереях. Илья не просто использует эти особенности – он характеризует тех, кто эти места занимает:

Мы, лицедеи, легконогий табор, Для развлечения стоячих мест, Для ублажения сидячих мест, За полулыбки с королевских мест – В себя пускаем на постой любого.

We, players, a swift-footed tribe, in order To entertain the groundlings, to indulge The patrons, and to win a royal shadow Of smiles from royal seats – we, with a will, Permit no-matter-who to enter ourselves And stay in here.

 

В переводе легконогое племя (a swift-footed tribe) актеров пускает внутрь себя “на постой” хоть кого (no-matter-who) в том числе для того, чтобы завоевать королевскую тень улыбки с королевских мест (to win a royal shadow Of smiles from royal seats). А какой еще может быть полуулыбка зрителей королевской крови?! Нет сведений о том, чтобы королева Елизавета I посещала театр, но она часто приглашала труппу “слуг лорда-камергера” для представлений к себе во дворец, в Уайтхолл. Позднее, став “слугами его величества”,  они дали 177 спектаклей при дворе  Джеймза (Якова) I.

Кстати, лучшими считались места непосредственно возле сцены (12 пенсов или 1 шиллинг) и, особенно, позади нее. Впрочем, за дополнительную плату “видным” молодым людям разрешалось сидеть прямо на сцене.

В конце первого и начале второго актов Илья переходит на более привычные русскому уху галерку и сидячий зал, но в переводе я сохранила реалии шекспировского театра:

 

Стефан Сидячий зал убитых не считает – Галерка ж не умеет. <…> Ценитель Не считанные гибели. Иль Бог Не знает счета на своей галерке?

Stephen The patrons never count the killed, you know. The groundlings can’t add up. <…> Connoisseur Uncounted deaths. Cannot the Lord Keep count of deaths up there, on His grounds?

 

Мне кажется, что слова “groundling” (корень означает “земля“, а суффикс – “маленький, юный или не имеющий значения”) и “patron” (созвучно русскому “патрон”) точно передают мысль Ильи. А галерка Бога – там, высоко; это его “земли” (grounds), владения, область знания и жизни, куда доступ открыт далеко не каждому.

 

Большой успех. Галерка оглушила: Кричат и лезут, свесясь с потолка, Поближе к облепленному помосту.

A fabulously great success. The groundlings Were bursting with excitement and about To burst my eardrums as they were struggling Towards the stage besieged by the throng.

 

Во втором примере в переводе обыгрывается глагол “burst” (взрываться, разражаться): устремляясь к осажденной (besieged) толпой сцене, заполнившие двор зрители готовы взорваться от возбуждения, и у Актера барабанные перепонки чуть не лопаются от ее криков.

Иногда в театрах продавали небольшие книжечки с полюбившимися зрителям пьесами, типа той, что предлагает разносчик:

 

Шекспир, Шекспир! Забавные пиесы! Жизнь Гамлета и смерть отца его!

Hey, Shakespeare, Shakespeare! Read his funniest play! The life of Hamlet and his father’s death!

 

Пиратство в книгопечатании было обычным делом, несмотря ни на строгую цензуру, осуществлявшуюся Тайным советом Елизаветы I, ни на борьбу гильдии печатников и книгоиздателей с пиратскими изданиями. Илья показывает технику подобного издания книг:

 

…Памятливый вор на представленье Комедию запомнил кое-как И, отродясь не ведая ни буквы, За три гроша продиктовал писцу – А мы наутро и набрали с богом.

A mindful thief attended a performance, Retained the actors’ lines as well he could And, having failed to learn the English letters, Dictated them for nothing to our scribe,– Which, happily, we printed in the morning.

 

Во времена Шекспира актерам приходилось немало колесить по стране, не только бродячим артистам, но и играющим в стационарных театрах. Обычно это  случалось, когда театры закрывали из-за эпидемий или когда труппе грозил скандал и судебное преследование. Для Ильи странствия артиста – повод продолжить разговор об актерском духовном росте и профессиональном взрослении, развивая образ актера-дома, заселяемого постояльцами-ролями, и придавая  этому прихотливому узору поразительную яркость и свежесть:

 

Нет памяти наследственной у зренья: Десятилетним малым я себя, С бродячими актерами по рынкам Скакавшего на облучке, не помню. Тогда лица лишь первый грим коснулся – То первый гость белил в нем потолок И обживался с нищею семьею. В окне, больном от пыли путевой, Мелькали ярмарки да карусели; В трубе печной ей незнакомый дым С лихвою вечным шумом заменялся; Число семей и трещины росли.

Our sight has not inherited a memory, And I can hardly call to mind a ten-year-old- Myself beside a coachman, in the company Of players strolling round to fairs. Then The first make-up caressed my cheeks and forehead – The earliest guest whitewashed the ceiling in The lodging, making his poor folks at home. Behind the windows, sick of roads’ dust, In glimpses, roundabouts and fairs rushed by. Within the chimney unversèd in smoke A pillar of eternal noise rose, ringing. The families and cracks kept spreading through The house.

 

В переводе использован глагол  “to stroll” – “бродить, гулять, часто бесцельно”. Бродячих или странствующих артистов в Англии называют “strolling players”, не вкладывая в это никакого негативного смысла. Говоря с осуждением, их называют “vagrant players”, приравнивая к  бродягам и попрошайкам. Именно это слово, “vagrant”, отдала я в переводе Издателю: “монарха веселит //Актеров труппа…”  (“the king //Has jollity of watching vagrant players”).

 

Особое место занимают цитаты из Шекспира, умело вписанные в текст пьесы. Это и вкрапление ремарок и реплик в монологи Актера и Эдви:

 

Вот сказано: “Садится”, “Умирает”, Иль “Входит Гамлет”, иль “Выходят все”. Допустим, сесть или закрыть глаза В конвульсиях, войти и выйти вон – Роль позволительная для актера, Коль он молчать при том исправно будет.

The text instructs: “Sits down”, “Exits”, “Dies”, Or “Enter Hamlet”, “Exeunt all”… Suppose, It’s quite all right when a performer sits Or in convulsions closes his eyes, Comes in or goes out. That’s all right, Provided that the player keeps well silent

 

Или

 

Но время проходило, лицедей Осанку Бога, как мешок, на плечи С усильем взваливал и говорил: “Мы, Ричард Третий милостью Господней...”

Another couple of minutes, and our player Is hoisting a God’s carriage on his back, As if it were a sack, and stately says: “We, King Richard, by the Lord’s fair ordinance…”

 

Здесь “взваливать” переведено глаголом  “hoist”, означающим “поднимать что-либо в боле высокое положение”, и это “что-либо” может быть флаг, или паруса, или …мешок.

 

Так, помню, ты внимательно ко мне Приглядывалась с грубого помоста, И вдруг в пространство говоришь: “Ему Дала бы я фиалок, да завяли”. Ей-богу, так: “завяли”, говоришь. <…> Ему смотрел я вслед, а обернулся – Тебя уж нет; “утоплена” – кричат.

… You kept A close eye on me from that rough scaffold And then said suddenly into the air: “I would give you some violets, but they withered…” By heaven, you said so: “they withered”. <…> I chased with eyes but when I looked around You’d passed: “she’s drowned,” they were crying.

 

У Шекспира Офелия говорит Лаэрту: “Я бы хотела дать вам фиалок, но все они завяли, когда умер мой отец” (перевод Б. Пастернака). Илья обращает слова Офелии к “нему”, меняя мизансцену и заставляя ее говорить в пространство. Зная, как трепетно относятся ко всему, что связано с Шекспиром, в Британии, я сохранила цитату из “Гамлета” неизменной.

 

Это и использование заголовка:

 

“Хамлет, храбрый датский принц, Такого-то преславная пиеса”.

”The Tragedy of Hamlet, Prince of Denmark, A splendid play by Mr. Soandso”.

 

Это и творческое осмысление, развитие шекспировского текста, словно рождающегося в размышлениях Актера:

 

Где б ни был я, чего б ни слышал в мире Неведомого нашим мудрецам – Окружный свет меня не напоит, Пока в себе ношу тепла избыток, Как полый корпус флейты духовой. И хоть на мне играют беспрестанно – Клянусь, я не забыл родной мотив.

Wherever I go, whatever things not dreamt of In our philosophy I hear on earth – The outer world can hardly quench my thirst Till I release the inner heat surfeit Just like a hollow body of a pipe. Although they play upon me endlessly, In faith, I don’t forget my melody.

 

Здесь использованы две цитаты из “Гамлета”:

 

Есть много в небесах и на земле такого, Что нашей мудрости, Гораций, и не снилось. (перевод К.Р.)

There are more things in heaven and earth, Horatio, Than are dreamt of in our philosophy.

 

Что ж вы думаете, со мной это легче, чем с флейтой? Объявите меня  каким  угодно  инструментом,  вы и можете расстроить меня, но играть на мне нельзя. (перевод Б. Пастернака)

‘Sblood, do you think I am easier to be played on than a pipe? Call me what instrument you will, though you can fret me, you cannot play upon me.

 

Я специально привела эти цитаты полностью, чтобы показать, насколько оригинально и самостоятельно пишет Илья, отталкиваясь от первоисточника.

Это и аллюзии, отсылки к Шекспиру:

 

И тут я узнаю, откуда голос: Из самого нутра подходит к горлу И сквозь слюну вскипает пузырями Звук неосознанный, как перекличка, – Музыка горя моего: «Шекспир!»

And then I realized from where the voice is: Out of the depth it comes up to the throat And through saliva churns away in bubbles – That sound, as intangible as an echo, The music of my sorrow: “Shakespeare!”

 

Читая эти стихи Ильи, невольно вспоминаешь сцену с ведьмами из “Макбета”:

 

Банко Земля пускает также пузыри, Как и вода. Явились на поверхность И растеклись. Макбет Рассеялись, как пар, И в воздухе растаяли бесследно. (перевод Б. Пастернака)

Banquo The earth hath bubbles, as the water has, And these are of them: – whither are they vanisht?   Macbeth Into the air; and what seem’d corporal melted As breath into the wind.

 

“Какой-то Вильям Шейх Копьеметатель” (“Some William Sheik Spearhurler ”) – явный намек на «единственного  потрясателя  сцены»  (shake-scene)  Роберта Грина из его хулительного отзыва о Шекспире[1]. Кстати, на титульном листе “Гамлета” (1603 г.) и других пьес Шекспира, изданных в первое десятилетие 17 века, фамилия драматурга пишется через дефис: “Shake-speare”.

 

Впрочем, что об этом говорить – пьеса дышит Шекспиром. Взять, хотя бы, пересказ содержания “Гамлета” Стефаном:

 

…у варваров-датчан Случился принц, наследный меланхолик; Звать – Гамильтон или Камелот. Но слушай – Отца его убитого призрак Указывает в дядюшке царящем Ему злодея, отомстить прося. <...> Но слушай же: смятенный дух его Нечаянно того, другого ранит, Убьет, или к безумию толкнет – Но тут король, смекнувший, что почем, Его решается убрать, и смерть К нему приходит в лживом поединке С отравленною шпагою; восторг.                    … В последний миг Он тою шпагой дядюшку пронзает.

The melancholia of a crown prince by chance Was born among the barbarous Danes. His name Was Hamilton or Camelot. But listen: The ghost of his slain father named the wretch The prince’s reigning uncle and called for vengeance. <...> But listen! Unwillingly, his wounded heart And troubled spirit ruined those around him By wounding, killing, driving them insane. The king, however, kept his wits about him, Deciding to get rid of that poor prince, And death approached in a treacherous duel And stabbed him with a poisoned foil. Delight! … At his last breath He stuck that foil into his uncle’s flesh.

 

И опять, непросто было добиться легкости и живости стиха Ильи! Чтобы приблизиться к нему, нужно отойти от буквализма, и сухие термины типа “наследного принца” (crown prince) зазвучали, на мой взгляд, свежо и неожиданно. Из-за размера мне пришлось “наделить” принца датского “раненым сердцем” помимо “смятенного духа” и “квалифицировать” его действия с помощью глагола “ruin” (губить) и герундиев от глаголов “wound”, “kill” и “drive insane” (ранить, убить и свести с ума). Но вряд ли это разрушило или ослабило образный строй оригинала. Экспрессивно-разговорное “смекнуть что к чему” отлично передается разговорным же английским выражением “keep one’s wits about one”. Смерть не просто пришла в “предательской дуэли”, но “вонзила в него” (stabbed him with) отравленную шпагу. Следуя автору, я вплетала стародавние слова и выражения в современный разговорный язык. В шекспировском “Гамлете” шпага называется “foil”, и, по-моему, это слово удачно вписалось в текст, естественно “пронзая его дяди плоть” (his uncle’s flesh). (В английском есть “тетушка”, но нет “дядюшки”).

Мог ли Ценитель отказать себе в удовольствии покаламбурить с другом, способным оценить его остроумие? А какая пьеса Шекспира без каламбуров? В приведенном примере обыгрываются слова “случай”, “случайность” (“chance”):

 

Ценитель Спасибо, друг; кто скажет мне еще, Как ты? Кто остановится послушать? Ты мимо шел случайно – мне же мысли Случайно в ум тяжелый закрались: Случайности две сразу. Этот случай Раз в год случается – уж мне поверь. Стефан По случаю такому нужно нам Наружу выбраться с тобою вместе.

Connoisseur O, thanks, my friend; who else could speak to me Like you? Who else would stop and lend an ear? By chance you were walking past… By chance These thoughts have stolen in my ponderous mind… At once, two chances. Such a chance can chance, Believe you me, not more than once a year. Stephen Then let us take a chance and go out.

 

Не отстает от приятеля и Стефан, играя значениями слова “представлять”. В переводе я обыгрываю однокоренные существительное “imagination” (воображение) и глагол “imagine” (воображать себе что-либо, представлять):

 

Сегодня вечером известный шут Последний раз на сцене представляет. Представь и ты <…>

The far-famed clown is exercising his Imagination in tonight’s performance, His last one. You try yours – imagine this <…>

 

Едко-афористичен Издатель:

 

По паре в день Господь лепил глупцов: Дневная мне продукция попалась.

God used to cast a couple of fools a day – I ran across his mould’s daily output.

 

А что уж говорить о хлестком в выражениях Эдви!

 

Как честный человек, дам волю гневу. Сын шиллинга и пенсовой монеты! Милорд де Вонь! Саксонская свинья! Наемный вор, оплаченный построчно! <...> Собачье семя! Плут не говорит, Кто автор, иль хоть с чьих он слов наскреб У Эдвига украденную драму!

As I am honest, I shall loose my anger. A penny’s son born to a shilling father! My Lord De Stench! A rotten Saxon swine! The hireling of a thief with per-line payment! <...> A whoreson cur! The rogue never told By whom the play was written or at least From whose sly words he’d cribbed my piece of drama!

Ему тоже не чужда афористичность, отлично отражающая грубые нравы того (и не только) времени, царившие даже среди наиболее просвещенных людей:

 

Пусть вместо пени мне укажут имя, Иль лучше – как одет разбойник сам: Уж я шальную морду разукрашу, Автограф настоящего творца Проставив между глаз у эпигона. Нет лучшего, чем пятерня, закона.

I’ll demand not fines – The robber’s name or rather his description: I’ll surely deck out his brazen phiz, Betwixt the imitator’s eyes precisely I’ll set the true creator’s autograph. No stronger law than that of fist robust.

 

Образы Ильи выразительны и естественны. Они развиваются словно сами собой, переливаясь один в другой с течением мысли. Используемые в них сравнения ярки и часто неожиданны. Вспомним, как говорит о сути лицедейства Актер:

 

...И он, Для жизни чуждой дав в аренду тело, В ее конце не будет ли повинен, Как дом, где преступленье совершилось, Прохожими в злодействе обвинен?

The latter, having let his body out To that strange life, will not he be accused Of murder when that life is over? – like A house, made a place of violation, Might be accused of crime by passers-by.

 

Или  

 

Все “драмы” <...> Рассчитаны на дряхлость лицедеев В такой же мере, как на юность их. В любом спектакле несколько несмелых, Лишь только начинающих убийц Обхаживает старца-душегуба, Что шевелится в тысяче ролей – Чужих судеб, им взятых на себя И им самим подавленных беспечно – Как в скорлупе погубленных яиц.

All those “dramas,” <...> They all rely on young and aged players, Both old decrepit men and lusty youths. In any play there are some timid killers, Just novices in their bloody craft, Cajoling a venerable butcher That twitches, stirring, in a thousand roles – A thousand alien fates which he took on And heedlessly suppressed… like wasted eggs Still covered with frail shell.

 

В переводе “начинающие убийцы” описаны как “новички в своем кровавом ремесле”, а “старец-душегуб” назван “почтенным мясником”, причем контекст явно подсказывает переносное значение последнего слова. Шевеление старца передано глаголом “twitch”, передающим внезапность и быстроту короткого движения, совершаемого бездумно,  и подкреплено глаголом “stir”, предполагающим круговые, перемешивающие что-либо движения. Словно дряхлый актер сбивает чужие судьбы в фантастический коктейль.

А как замечательна перекличка образов у Актера и подслушивающего его Издателя?!

 

 

Актер ...С рожденья лишь стихами говоря, Я никогда не знал поэта имя.               Издатель           (в отдалении) И я, и я. Мне это острый нож: Кто купит фолио Инициалов?

Actor ...I’m used to verse since I could say my name Although I’ve never known the poet’s name.                  Publisher             (At a distance) Me too. How should I sell a folio written By the Initials? It makes my life a hell.

 

Актер развивает тему, а Издатель подхватывает ее, как бы подыгрывая ему:

 

Актер Наемному убийце так заказчик Не сообщает жертвенное имя, А лишь приметы с адресом, чтоб тот Все сделал верно, лишнего не зная. <...> …Иду сюда, чтоб до начала Комедии узнать хотя бы имя Заранее погибшего во мне: Убийство превратится в поединок, А в поединке есть и мне, где пасть.                           (Уходит)               Издатель       (появляется на середине) Удача небывалая, чумная. За обезумевшим артистом вслед Пойду я неприметными шагами, Ему ссужая ухо и склоняясь Над ним его же собственным грехом – И сочинитель станет мне знаком.

Actor Just as a client never tells the name Of his planned victim to a hired killer, But only features, marks, address and scars: The hireling does his work but knows little. <…>                                ...Thus, before We start our comedy, I’m coming here To learn at least my victim’s name for then The murder changes into a duel and I get a chance to have a decent end.                     (Exits.)                    Publisher        (Appears in the middle) Fantastic, crazy luck, I’m in! I’d better Take stealthy steps behind the player’s back And lend a heedful ear to the murmur Of this poor loon, while bending over him My sin, as if it was his own blame. I’ll get that author’s enigmatic name.

 

Иногда в переводе возникают почти непреднамеренные комбинации выражений, усиливающие, как мне кажется, авторский образ. Так в английском варианте Издатель, если перевести буквально, “берет крадущиеся шаги” (“takes stealthy steps”) и  “сужает чуткое ухо” (“lends a heedful ear”) “бормотанью бедного безумца”.

Я уже говорила, что для меня у каждого персонажа свой голос, своя мелодия, и некоторые из них просто завораживают. Например, описание лондонской ночи Ценителем, в которой наблюдатель сливается с наблюдаемым:

 

Всю ночь сегодня глаз я не сомкнул. Свеча потухла, и в стекло я видел, Как будто Лондон тоже у окна Стоял, щекою к раме прислонившись, И проникал рассеянно в меня – В мои воротца, мостовые, шпили, И он себе казался самому Исчезнувшим, и небо просветлилось, Как будто взял пергамента он лист.

I had a wakeful night today. The candle Went out. I was looking through the window And felt as though London stared at me, Its cheek against the frame, and, absent-minded, It penetrated me – my pavements, gates And spires… London felt, itself, as though It disappeared, and the sky above Cleared up as though it took a sheet of parchment.

 

Как приятно и неожиданно было услышать несколько месяцев назад в одной из передач  “Ночной полет” очень похожее по тональности описание впечатлений Гуэрро, сценариста Феллини, от ночного Петербурга. Вообще, после того, как перевод был закончен и отослан, то там, то здесь я встречаю мысли, сформулированные Ильей в пьесе. И дело не в том, что молодой драматург “позаимствовал“ их у других. Скорее, его размышления шли в одном с ними направлении. И прежде всего размышления о смысле слов, например, вложенные в уста того же Ценителя:

 

Мое “как будто” в речи мне дороже Всех прочих заостренных слов ее. Оно не то, чтоб связывает вместе Два смысла, но угадывает щель Меж них, и добровольно окликает Один от пары голосом другого, – И эхом возвращается ответ. Такая перекличка на секунду Как будто освещает все вокруг, И то, что целым кажется в молчанье, Страдает порознь – и кричит от боли.

“As though” of mine is dearer for me Than all the spearheaded words and phrases In our speech. “As though” hardly binds Two meanings, but suggests a gap between them And, in the voice of one of them, at will It calls the other coupled meaning out,– And that replies at once with ringing echoes. Then for a flash it feels as though this ring Of calls and echoes brings bright light around And what in silence seemed integral – cries With pain, when torn apart, and agonizes.

 

Видимо, под воздействием автора, у переводчика проснулась неодолимая жажда словотворчества, и “заостренные слова” оригинала в переводе стали “копьеголовыми словами и фразами в нашей речи”. “Мое «как будто»” мне напоминает гамлетовское “I know not ‘seems’” – “Мне «кажется» не ведомы” (перевод Б. Пастернака).

 

Поразительно, как точно и характерно передана в пьесе простонародная речь: 

 

Вот правду говорят простые люди: “И хорошо повеселил-де нас, Да он ведь, сударь, что твоя шарманка В воскресный день у Тома на ремне. Покрутит Том вертушку – хоть ты душу Наружу вынь: так жалостно поет. По мне же акробаты, сударь, лучше: Слеза нейдет – а все передохну”. Вот трезвый взор!

How true the lesser folk are when they say: “It was much fun to watch him, master, right; However, he is like a hurdy-gurdy Tom plays on Sundays. Tom is turning on And on its handle, and my heart’s about To go out – so soulful His song is, master. Acrobats are better: Not moved to tears, I still have a break.” A sober view!

 

 

Стремясь к аутентичности используемой  в переводе английской лексики, пришлось много и утомительно долго рыться в самых разных книгах и словарях, в материалах различных сайтов, посвященных Вильяму Шекспиру. “My Lord” (милорд), “dear master” (сударь, господин), “lesser folk” (простой народ),  “good man” (друг, приятель, дружище; добрый человек) – так обращались друг к другу жители Британии во времена Шекспира. “By heaven!” (Клянусь небесами!), “By God” (Ей-богу!), “Cross my heart” (Вот те крест!) – так они божились.

В переводе современные разговорные выражения типа “me too” (и я тоже), “the image and a half” (тот самый образ), “same here” (то же самое и тут), “by the by” (между прочим), “tickled to death” (довольнющий, изумленный) соседствуют с устаревшими “kith and kin” (родные и близкие), “God willing” (с Божьей помощью), “attire” (одеваться); современное сленговое обращение “duck” (дружище) с устаревшим сленговым же ”cove” и т.д.

Когда я переводила монолог Робина, у меня сложилась фраза: “I’d better to the pub” (уж лучше я в паб [отправлюсь]). Она очень хорошо вписалась в размер, но в ней не хватает глагола “go” (идти). Я написала Дженни, можно ли эту фразу оставить в стихе, и, к мой великой радости, она ответила, что актеры шекспировских времен сказали бы точно так же: “I’d better to the pub”.

 

Чем лучше, поэтичнее, умнее, образнее оригинальный текст, тем труднее, но и радостнее работа переводчика. Честно говоря, вряд ли я смогла бы заставить себя переводить что-либо, к чему не лежит душа.

Жаль, что нельзя поделиться с Ильей своими впечатлениями и радостью находок, когда удается передать не только смысл, но и звукопись стиха. Жаль, что нельзя уточнить у него значение некоторых мест в пьесе, да и просто расспросить о замысле. Но думаю, что если бы это даже и стало возможным, он бы ответил мне так же, как Линда Прауд, над переводом книги которой я работаю сейчас: “О, Господи, откуда же мне знать?! Я ведь всего лишь инструмент Музы!”

 

 

Пермь,  9 мая 2004 года

Опубликовано в альманахе «Илья», вып.4, 2005 год