ВЫШИБАЛА, БЛАТАРЬ И ДРУГИЕ…

 

Вымокнет покрывало

Жёлтого сентября.

Выкатит Вышибала

Чаны для чихиря:

– Ёлки-моталки,

зрело

Солнечное вино…

Правую бочку

с левой

Спутаю всё равно.

 

Выцветет одеяло

Красного октября.

Вывесит Добрый Малый

Рубище стихаря:

– Господи, то есть,

Боже!

Западная смола

Ладан Востока гложет –

Келья душе мала.

 

Станут седеть овалы

Мрачного ноября.

Вызубрит Запевала

Арию втихаря:

– Время на вербе

ветхой

Вещие видит сны…

Нижнюю ноту

верхней

Чувствую у десны.

 

Ангелы карнавала,

Демоны декабря

Выманят из подвала

Старого Блатаря:

– Кривда прессует

правду,

Правда идёт на вы…

Цензор всегда

за правку  

Самой святой главы.

 

Праздничные провалы

Пьяного января…

Высвистит Зазывала

Шустрого Щукаря:

– Вьюги-капели…

Слепо

Веровать не моги.

Сено-солома…

С левой –

Правой вставай ноги!

 

Книгу судеб связала

Буквица февраля…

Вспыхнет у поддувала

Призрак Поводыря:

– Мартовские корриды.

Майская лепота.

Рифмы и алгоритмы.

Люди и… сволота.   

 

                        2004, 15-25 апреля

 

 

 

 

ВЕДЬМА И ЗАТВОРНИК

 

Дюны, ликуя, блефуют

В Паланге...

Если я – богохульник,

Ты – ангел.

 

Крикнешь:

«Привет, алхимик!

Врёт арфа?!

Заговори грехи мне –

До завтра…»

 

Давний, дословный, дробный

Миф вреден…

Если я – преподобный,

Ты – ведьма.

 

Встреча.

Туман мистерий        

Архыза…

Если я – неврастеник,

Ты – призрак.

 

Много, конечно, истин

Кромешных…

Чист и улыбчив листик

Черешни.

 

Кроешь меня:

«Бездельник,

Затворник!…»

Если ты – понедельник,

Я – вторник.

 

Если козыри – крести,

Жги бубну.

Я – втора в твоём оркестре…

Быть бунту!

 

Пауза рвёт предсердье –

Век прожит?

Плачешь…

 

Мерцают серьги –

Свет божий.

Даришь одну:

 

Знакомы.

И - точка!

Муж у меня – законный.

И – дочка».

 

Стану в твоих картинах

Жирафом…

Длинным –

в чужих квартирах! –

За шкафом.

 

В каждом шкафу – глаголят! –

Скелеты…

Тихий муж-алкоголик –

С приветом.

 

Ночью – стихи клопами! –

Лорд Байрон…

Утром в саду клепает

Гербарий.

 

«В наших краях, – болтает, –

Жил мамонт…

Вряд ли сосед-ботаник

Обманет».

 

Мужу поклон манерный,

My darling…

Бедный твой благоверный

Бездарен!

 

Лучше гадай на гуще

Кофейной:

«Лётчик? Профессор? Грузчик? –

До фени…»

 

Лупит по лицам ливень

Пощёчин…

Лирик шлифует бивень –

Для … тёщи.

 

……………………………

 

Поздний визит к окошку:

«Есть время?!»

Внучка швырнёт сережку:

«Сгинь, ведьма!»

 

                        2002, 5-10 мая

 

 

БЕРЕНДЕЕВА РОЩА XXI

 

                                   MS

 

По шоссе предрассветному

Мчит машина залётная…

И ворчит неприветливо

Роща сине-зелёная.

……………………………

–         Ненавижу охальников! –

Тормозит, багровея,

Собутыльник начальников, 

Прокурор Берендеев.

–         Спозаранку по жалобам:

"Нате –

             будьте внимательны!" –

Академики шалые,

Грациозные матери,

Космонавты и пекари,

Продавцы и актёры

Пишут,

             душу коверкая, –

Достают прокурора…

Но такого не видывал –

Лихо дело завинчено! –

Чтобы роща ехидова

В суд тащила лесничего.

Вот бумага:

                    "Бесчинствует –

Вырубает вчистую…"

Замолчали, речистые?

Даже птицы бастуют… 

Голытьба голопузая!

Босотва кривоногая!

Кто у вас за Кутузова –

Одноглазого, строгого?

Доказательства, ясени!

Аргументы, осины!

Рыжим бесом выплясывал?

И стращал вас бензином?

Очевидцы случайные…

Дуремары-деревья!

Настучали отчаянно –

Никогда не поверю!

 

 

 

Берендеева вотчина –

Разберусь досконально:

Экспертизу по почерку

Вам устрою, канальи!

Каждый кустик проведаю

И, клянусь головою,

Уличу заповедную –

Самогоном умою!

До второго пришествия

Рассуждать нет резона…

Грех –

            лесничего честного

Беспричинно позорить.

И медово, и солоно

Торжество понимания:

Берендею из золота

Изваяете памятник!

У меня есть знакомая –

Молодая и стройная,

Как жена незаконная…

Говори, белоствольная!

……………………………

Но качает застенчиво

И ветвями, и листьями

Неразлучница вечности,

Собеседница истины.

Скудоумны художества

Прокурора спесивого…

А берёза-заложница

И светла, и красива.

Бесполезны дознания

Человека железного –

До потери сознания

Заблудился болезный…

……………………………

На метели, – от холода

И обиды балдея, –

Дуб стоит.

                  Грудь исколота:

"Прокурор Берендеев".

 

                        2000, 10 мая-18 декабря

 

 

 

ХРУСТАЛЬНЫЙ АРЛЕКИН

 

Поэма

 

                                   Дочери

 

                                   Александр Пушкин:

 

                                   Поэзия, прости господи, должна быть глуповата.

 

                                   Александр Межиров:

 

                                    Поэзия – это не жизнь…

                                   Поэзия берёт от человека всё лучшее.

                                   А для жизни оставляет всё худшее.

 

1

 

«Плебей!

Олигофрен!

Дебил! –

Я водку пил и повторял. –

Такую женщину любил

И так бездарно потерял!..»

 

2

 

Шутейный бросил псевдоним:

«Андрей Сергеич Горицвет…»

Казалось, не встречался с ним

Тому –

не меньше! – 

двадцать лет.

Пустяк: однажды изобрёл

Себе – его,

ему – себя.

И песни пел, и басни плёл

От сентября до сентября.

С полуулыбкой озорной

Я извлекал на божий свет

Портрет,

где стриженный «под ноль»

Сергей Сутулов-Горицвет.

И, приходя на ипподром,

В кругу подвыпивших друзей

Я слух пускал,

что «куш в двойном»

Помог сорвать двойник –

Андрей…

А по журналам – россыпь строк:

«Аврора»,

«Юность»,

«Новый мир».

Я миф творил.

Творил, как мог.

И восклицал:

«Вот – мой кумир!»

 

3

 

«Чудак по имени Андрей,

Король моих поэм и саг,

Твоих пленительных затей –

С лихвой,

чтоб сделать первый шаг.

Твоих любовей –

мне на век!

И дружб, пожалуй, что сполна…

Я за тобой –

к богам –

наверх!

И ты за мной –

дотла,

до дна…»

Так я паясничал, трубил,

Присочинял, кривлялся, врал.

Но неизменное:

«To be…»

Спасало от сердечных ран.

 

4

 

Всё продолжалось до поры,

Пока не встретилась Она…

Я, спутав правила игры,

Вновь переставил имена:

– Елена, есть такой поэт –

Меня точнее во сто крат!

Хотите солнечный сонет:

«Любовь. Фонтанка. Ленинград»?!

Читал и чувствовал:

уже

Моим стихам так не звучать,

Душе –

шкатулке Фаберже –

Надолго велено молчать…

Она поверила.

Всерьёз.

Спросила:

– Горицвет?

Андрей?

Его найду!

Не нужно роз.

Я уезжаю, дуралей…

 

5

 

Он не писал и не звонил –

Какого чёрта воскресать!

И я беспечно возомнил,

Что позабыты адреса…

 

– Андрей Сергеич?

Кто,

когда

Явил его на суд людской?

А! Невзошедшая звезда…

– В «Неве» печатался…

– Изгой!..

 

Я безнадёжно постарел

И разучился рифмовать,

И ждать пушистых почтарей,

Несущих в клюве букву «ять»…

 

6

 

Звонок.

Глазок.

Копна волос,

А из-под них – зелёный свет…

– Прошу, ответьте на вопрос,

Где Ваш приятель Горицвет?!

– Входите!..

Но его, увы,

Как бы сказать…

Не приобнять…

Его ногам не мять травы…

Его губам…

– А как же мать?!  

И свадьба, что была у них?

Вот – фотокарточка…

Вот – он!

– Любитель скачек, шахмат, книг,

Стихов и праздничных колонн?!

– Поверьте, мне не нужен нимб.

Он жил!

Он жив?

И горя нет…

– Но это – только псевдоним…

– А я – Марина Горицвет!..

 

7

 

Мой ослепительный двойник,

Весталок бесшабашный друг,

Ты снова в зеркале возник –

Поэт, повеса и… супруг!

 

Ты был.

Ты жил.

А я не знал,

Что по земле бредёт такой,

Мои несущий знамена

Герой-дефис!-антигерой. 

Тут воскрешай – не воскрешай:

Андрей Сергеич Горицвет…

Пол-Петербурга – кореша! –

Твои?

Мои?

Хохочут вслед…

 

Твой паспорт – верный гонорар.

Кормилец.

Больше – божество!..

Но пробил час: мой светлый дар

Замёрз.

Как раз под Рождество.

 

Я стал газетчиком.

Андрей –

Эскиз, фантом, оживший бред –

Ходил не с бубен, а с червей

И громко звался: «Киновед»…

 

8

 

Об этом рассказали мне

Гораздо позже.

А тогда

Я лопотал,

хрипел,

немел…

– Он жил!

Он жив?

Скажите: «Да!»

 

9

Елена бросила его,

Когда Маришке было пять…

Опять случилось Рождество.

И колдовство ушло опять.

 

«Ленфильм».

Массовка.

Эпизод.

Ещё – виток.

Ещё – провал.

Андрея нет.

Остался зонт.

Осталась дочь.

Журнал «Нева»,

Где напечатан мой сонет –

«Любовь. Фонтанка. Ленинград»…

Прости,

Марина Горицвет,

Но я ни в чём не виноват!

А, может, виноват во всём –

Тебе судить,

тебе решать…

Им никогда не быть вдвоём:

В Москве – отец,

в Нью-Йорке – мать.

 

10

 

Мой опостылевший двойник,

Как закадычный геморрой,

Ты снова в зеркало проник:

Герой – тире! – антигерой.

Пусть вместо зеркала – экран,

Но в титрах –

тот же Горицвет –

Мой инсценировал роман…

Названье есть.

Романа нет.

Роман «Хрустальный Арлекин» –

Семь европейских языков…

АэС слизнул сюжет.

А фильм?

О дураках.

Для дураков.

 

11

 

«Плебей!

Олигофрен!

Дебил! –

Я волку пил и повторял. –

Какую женщину любил

И как бездарно потерял!..»

 

12

Прощай, любовь моя!

Прощай!

Не смей писать о ней!

Не смей,

Тупой и жалкий,

как праща,

Герой по имени Андрей…

 

 

 

ТАКАЯ ДИВНАЯ ИГРА…

 

Реквием

 

 

Мать

 

Как тавро на роду:

«Полусерб-полудойче».

Мама часто вздыхала:

«Чужая война…»

По-немецки пойму

два-три слова. Не больше.

Но тогда почему снятся Рейн и Дунай?

 

Казахстан. Рудники.

Подполковник КАРЛАГа:

– Катеринич? Салага…

По отцу – немчура?!

Поселенец? Хирург? С Украины?

 Однако

Будешь камни таскать от утра до утра.

 

Воскресенье. Июль.

Бабка рыскает в спальне.

Мама часто вздыхала:

«Чужая страна…»

Бабка тихо шепнёт,

но её «Внучек-швайне!»

Продерёт до нутра через все времена.

 

Казахстан. Лазарет.

Подполковник КАРЛАГа:

– Катеринич? Девчонка…

Вагонетка при чём?!

По печёнкам?! По почкам?!

Оклемалась, бедняга…

Комиссуйте салагу – может, станет врачом.

 

Воскресенье. Январь.

Бабка шваркает печкой:

– Охмурила, овечка?!

Сволота! Немчура!

Мама молча встаёт.

И снимает колечко.

И бросается прочь – босиком со двора.

 

 

 

 

Отец

 

Не простит. Ну и что? Будет так же прекрасна.

Отпускает грехи – и полвека верна.

Навсегда – сквозь снега! –

яро-красные астры:

Не погаснут в ночах и кричат из окна.

 

Её профиль потом отчеканят другие.

Он его рисовал и на скалах искал.

Не стирается мел.

И мотив ностальгии:

«Чур-чура, немчура!» – полоснёт по вискам.

 

 

Пятая графа

 

В жилах столько кровей –

ставлю в паспорте прочерк.
Из фамилий коктейль.

Но упёрта родня.
В жизни столько смертей –

полусерб, полудойче…

«Ты – русак! Это – факт!» –

уверяют меня.

 

Разберёмся в корнях –

приглашаю на площадь!

Но не трожьте отца

и не трогайте мать…

Им нечаянно стала

свидетелем роща.

И не чаяло небо

им свидетелем стать.

 

 

Одноклассница

 

Эта девочка – дерзкая тайна моя.

«Чур-чура, немчура!» – 

«Эй, Сутулый из Тулы!»…

На дурацкую фразу:

«Махнём на моря!»

Оглянулась и сразу – полжизни смахнула.

 

Обо мне и о ней в небесах пропоют.

В лагерях блатари

пятый месяц гутарят…

Уходя – уходи,

наплевав на уют.

Подожги клавесин. Не забудь про гитару.

 

Эта девушка – главная тайна моя.

Ниоткуда взялась.

В никуда исчезает…

Одуванчик на льдине.

Погасший маяк.

И фальшивая нота, что скрипку терзает.

 

Обо мне и о ней во дворах говорят.

При дворах и царях

пять веков проклинали…

«Изменяя тебя,

изменяет наряд!» –

«Примадонна!» – «Богиня!» –

«Нацистка!» – «Каналья!»…

 

Эта женщина – давняя тайна моя.

И смешная зарубка

на старом крылечке…

Для того чтоб она не вернулась,

моля,   

Я зажгу перед Господом тысячу свечек!

 

Обо мне и о ней в букварях наугад,

В словарях наобум

академики шарят…

Корабли у причалов ещё постоят –

Пять веков, пять секунд –

на краях полушарий.

 

 

P.S.

 

Капельки крови –

«божьи короф-фки» –

Из вены

медлительным

менуэтом.

Как скажет

в двухтомнике

бодрый биограф:

«Большая. Личная. Драма. Поэта»…

 

                        1998. февраль-сентябрь

 

 

 

 

 

 

ГУЛ С НЕБЕС:

ПОЭТЫ ШИФРУЮТ СУДЬБЫ…

 

Партийные времена прочно вколачивали журналистские перья в глубоко пропаханную колею идеологического единомыслия. Лакируя действительность, совестливые газетчики старались сотворить … умеренную ложь.

Когда в лихие времена перестройки сквозь коммунистический панцирь цензуры просочились хрупкие ростки гласности, Сергей Сутулов первым на Ставрополье открыл для себя духовную отдушину – «45-ю параллель». Так он назвал свою собственную газету, решительно оставив «Ставропольскую правду», в которой проработал целых десять лет. А в «Сорокопятке» главный редактор не позволял лгать ни себе, ни другим: это издание разлеталось двухсоттысячным тиражом по всему постсоветскому пространству. Но мутный поток псевдодемократической свободы – «порнухи», помноженной на «чернуху», словно цунами, пронёсся над ярким неповторимым миром. «45-я параллель» задохнулась в петле пошлости и бездуховности.

Совестливому человеку всегда тяжело. Еще труднее – талантливому. Потому что журналистика – это, как ни крути, – сумма технологий. А поэзия – по большому счету! – гул с небес. Стих – как любовь – не отпускает. Это прозу можно «припрятать» в блокноте – на потом, отложить в ящик стола – на когда-нибудь, растягивая на десятилетия. Но когда на музыку души ложатся слова, поэт мается – словно при родах. Пока на свет не появится стих.

Имя Сергея Сутулова-Катеринича хорошо известно и в краевой, и в региональной прессе. Здесь, пожалуй, стоит сказать, что в журналистику он пришёл из павильонов Пятигорской студии телевидения, где начинал осветителем и помощником режиссёра. Потом Сергей окончил филфак Ставропольского пединститута и сценарный факультет ВГИКА…

К российскому же читателю поэт вышел поздно, преодолев сорокалетний рубеж. Остается добавить, что у Сутулова-Катеринича – отменный вкус к слову и удивительный ритмический глазомер. Но такие утверждения на веру не принимаются. В этом вы должны убедиться сами. Вчитайтесь в его пронзительную исповедь…

 

Анатолий Красников,

член Союза журналистов России

 

 

*  *  *       

 

Лирика Сергея Сутулова известна любителям поэзии по крайней мере последние десять-пятнадцать лет – с того момента, как его стихи стали появляться в периодической печати, хотя слагать их он начал в юности…

Мир четверть века (уже, пожалуй, с лишним) назад был иным, его можно по-разному определять: да, "эпоха застоя"; да, человек с неподвижной челюстью, с инфернальной стабильностью появляющийся на телеэкранах; да, жизнь, полная подтекстов. Однако эти подтексты выводили к поэзии. В те поры было еще сильно ускорение (хотя и гаснущее) в общественной жизни, заданное поэтами-шестидесятниками. Сорокалетние Вознесенский, Ахмадулина, назывались молодыми поэтами и продолжали оставаться властителями дум. А Вегин и Соснора едва подобрались к своим трём десяткам. Новыми для нас были "Стихи из романа" Пастернака, опубликованные без романа в начале семидесятых в "Новом мире", и трудно доставаемый Мандельштам (ксерокса не было – были либо хорошая память, либо толстая тетрадь, неразборчивый почерк и искреннее желание понять непознаваемое). 

Типичная картинка молодежных "собирушек" того времени – много сигаретного дыма (кто еще помнит дивные названия: "Феникс", "Ту-134", "Космос"?), много дешевого прасковейского вина и чтение стихов – своих и классиков, и попробуй скажи, что не понравилось, да и порой трудно было разобрать, где твое, а где мандельштамово:

 

Как на заре соцреализма,

Вас в белых платьицах рисую,

Мои непрожитые жизни,

Мои несбывшиеся судьбы.

……………………………

 

Мои гусарские баллады,

Мои симфонии шестые,

Мои тюремные баланды

И аравийские пустыни.

 

Мои "Светланы" и "Лолиты",

Кариатиды и наяды,

Горите, пламенем облиты,

Красивы, ветрены, нарядны…

 

"Баллада о непрожитых жизнях", которую Сергей опубликовал в книге «Дождь в январе», – действительно о непрожитых жизнях, об амбивалентности существования современного человека. Однако начало баллады представляет перечисление тем разговоров, которые велись поэтом и его друзьями в юности, а героями этих «толковищ» были Бергман и Рязанов, Шостакович и "Битлы", Платонов и Набоков… Во всяком случае семидесятые годы с их, несмотря ни на что, эстетической насыщенностью, были тем местом-временем, где формировался поэт – Поэт, а не графоман.

 

Людмила Бронская,

доктор филологических наук