РОССИЯ - АВОСЬ БЫТИЯ

-В ваших размышлениях не нахожу ничего нового, -

сказал придирчивый критик. – И зачем вы пишите?
- Чтобы старого не забыть! – ответил автор.
Из дневника.

1.
Трагедия России в том, что в ней то и дело пропадает культура воспоминаний. А то, что мы имеем, как взвесь истории, на самом деле вымысел правды. Народ наш очень часто жил и теперь живёт на поводке короткой памяти. Поэтому, постоянно подстрекаемый безответственными гордецами, самоуничтожает слой русской ноосферы, истончая его карательным образом мысли и жизни, держа культуру на подозрении. В результате – вместо конструктивности души нас сковывает тотальная мечтательность, уводящая даже практичного землепашца от реальности урожаев, которые почему-то лучше всего удаются на Западе. Причем все тем же выходцам из России.

2.
Россия все время стремится узнать правду. С какой-то патологичной жертвенностью стремится к запредельной правде прошлого и будущего, при этом ни в грош не ставя подлинное настоящее, которым она даже готова пожертвовать, поскольку правда для России важнее самой жизни. Но когда Россия узнает ту самую важную правду, то выясняется, что с ней жить еще хуже, и начинается неразбериха, вакханалия, бунт всех против всех, который уже знать ничего не позволяет. В результате даже явное, что видели все, становится тайным.

3.
На ум приходит банальный, но кажется единственно правильный образ, что Россия – это огромный мир, который может с большой точностью отразиться безразмерном итоге небес православия. Но задравши кверху голову жить неудобно. К тому же мы не нравимся себе в этом отражении небес, сомневаемся в его подлинности, достоверности. Поэтому оглядываемся по сторонам – на восток и на запад, пристально всматриваясь в другие миры, не подозревая, что в них мы и вовсе отражены кривыми зеркалами рационализированного бытия, в котором всегда преследует только чувство голода.

4.
Мировая история – это один человек сделал, другой человек – приумножил. Российская история – это один человек сказал, а другой ему на это ответил. И так до бесконечности тянется между прошлым и будущим на поле брани настоящего. Поэтому русским кажется, что родина там, где нас нет. Отсюда и страсть к присоединению новых земель. А в ХХ веке – идеологический захват мира, который современникам кажется провалившимся. На самом деле мир по-прежнему тяготеет к России, поскольку русская культура путём принудительной эмиграции тихо и незаметно наполняет собой цивилизации, опустошаясь внутри себя.

5.
Только во чреве русского человека помещается идея построения одного на всех светлого будущего. Пищеварительный процесс в России делал и делает нас ЕДОмышленниками. Неслучайно идея возможного построения коммунизма в отдельно взятой стране нами была провалена. Русские убедились, что коммунизм нужно строить только для отдельно взятого каждого человека. И в России особенно. Но в России подобный гуманизм живет, пока толпа не проголодается. Все великие идеи в нашей стране заканчиваются лозунгами о чечевичной похлебке.

6.
Русские чувствуют себя в ответе за тех, к кому приручились. Поэтому делают своё государство непомерно сильным, чтобы оно могло бороться со своим народом.

7.
В России ответы готовы раньше, чем сформулированы вопросы. Во всем мире думают столетиями, а потом совершают исторические поступки. У нас же сначала совершают исторические поступки, а потом их стремятся оправдать во имя великой цели, которую даже не пытаются вразумительно сформулировать.

8.
В России всегда желание поГОВОРИТЬ выливается во всеобщую страсть оГОВОРИТЬ.

9.
Всё в мире проходит, только русское НИЧЕГО не проходит никогда.

10.
В России Homo sapiens – это звучит брутто, потому что у православных в чистом весе только их душа.

11.
Над Россией витает книжный дух, хотя техпрогресс уже соблазнил одну шестую часть земли преимуществами Интернета. Но мне кажется, что Интернет – это вывернутая наизнанку Россия, где нежная душа просторов ушла в пятки техпрогрессу, и её там растоптали в кровь. А что еще может сделать с нашей страной Интернет – интеллектуальный интервент разумного безумия?

12.
Просторы России настолько велики, что любые политические, экономические, культурные инициативы гасятся, независимо от того, откуда они идут – с востока или запада, с Сахалина или Москвы. Нас, русских мало на такой материк, чтобы по генетической цепочке бытия передавать друг другу энергию созидания. Недаром еще в правремена возникла парадоксальная мысль, что Россия сильна беспорядком. В результате русские первые в космосе, после собак, а подъезды их домов загажены фекалиями любимых псов.

13.
С одной стороны, Россия страдает самоуничижительностью, а с другой – переполнена нарциссизмом. Самоуничижительность – от ощущения технической отсталости навсегда. Хотя самые известные технические разработки принадлежат русским, и это ведёт к преувеличению в нашем сознании роли и значения интеллекта и духовности, тяготеющих к нарциссизму. В результате русский ум растерзан одновременно и любовью, и ненавистью к себе. Это мешает стать в один ряд с самовлюбленными цивилизациями, и без конца возвращает нас к самогеноциду, и неважно от кого он исходит – от Ивана Грозного, Петра Первого, Ленина-Сталина или современных демократов.

14.
Русских не покидает сомнение, что поддерживаемый ими техпрогресс – это путь слабоумного человечества, которому уже никогда не научиться энергетику духовности превращать в укрепляющий поток жизни. Жизнь русского человека – это постоянное возвращение в будущее на основе православия. Но мы отвернулись от такого шанса, оказавшись впереди техпрогресса, который раздавит нас. В результате мы приняли новый Вавилон – Интернет, который подкупил нас бессмертием при жизни. Бессмертие – вот ключевое слово русских, которым нас заманили в православие, а сегодня смущают Интернетом. Это при том, что Россия - авось бытия.

15.
В Х1Х веке Россия сделала культурный вдох, который потом обрушился на нас бескультурным выдохом.

16.
Россия нуждается не в единомыслии, а в единодушии. Но первого она достигает быстрее, чем второго.

17.
Издавна в России среди барствующего сословия повелось возмущаться не тем, как похабно и мерзко живем, а тем, как об этой нецензурной жизни нецензурно пишут. Следствия раздражают больше, нежели первопричины, отражение порождает гнев, протест и репрессии – нежели само лицо нашей родины.

18.
С тех пор как в России булыжник стал оружием пролетариата, цивилизации предпочитают асфальт.

19.
Вечность ослепила Россию жизнью, дав шанс помечтать о бессмертии.

20.
Русский писатель Антон Чехов рекомендовал «выдавливать из себя по капле раба». Весь мир взял этот совет на вооружение, и только русские люди сопротивляются, потому что сомневаются: когда выдавишь из себя без остатка раба, то не исчезнет ли в тебе человек, русский человек? Так что, пардон, классик наш любимый, твой совет нам кажется опасным. Русскому человеку нельзя быть полностью свободным. Пока в нас есть хоть капля раба – мы люди!

21.
Сегодня в России властители дУМ вытеснены властителями сУМ. Все тайные замыслы финансовой олигархии оплодотворяются циничным умом тэвэшных щелкоперов, которые цифровое однообразие калькуляторов умело маскируют под привычную русскому человеку словесную вязь оригинальных размышлений об общественном бытовании. Деньги многих научили говорить правду без правды. Теперь в России такая гласность – говорить и показывать то, что на самом деле лучше скрывать. Ведь еще физиолог Иван Павлов предупреждал: «Русский ум любит слова, а не факты, причем смысл слов не проверяется.» Вот они этим и пользуются.

22.
Проливая в очередной раз кровь во имя светлого будущего, почему русские люди не задумываются, а вдруг всё лучшее уже убито нами?!

23.
В России пока не мыслишь, до тех пор существуешь. Поэтому русские мыслители предпочитают такой тезис: молчанию – высокохудожественность!

24.
Ветры истории в русскую провинцию чаще всего приходят в письменном виде.

25.
«Что-то все грамотными стали!» – знакомая фраза из недавнего прошлого уступила в России место другой «Я в этом ничего не понимаю». К чему бы это? Или профессионалов поубавилось, или народ стал самокритичнее? А может, как только профессионалов поубавилось, так сразу и народ стал самокритичнее?

26.
Плохая жизнь в России – разговоры об этом уже набили оскомину. Но как только наступают праздники( а они частенько происходят на просторах нашей родины) – глядь, а мы гуляем. И на столах у нас густо, и в желудках не пусто, и мора нигде не наблюдается. Как-то странно выходит на фоне разговоров о скудной жизни.
– А ты, что русскую сказку про Колобка забыл? - говорит мне коллега.
– В каком смысле?
– А в сказке тоже не из чего было Колобок испечь. Но по сусекам поскребли, по амбару помели, мучки собрали и Колобок испекли.
А у России – такие закрома родины! Мы даже не подозреваем, что у нас там имеется.

27.
В России никто не прав, когда все правы.

28.
Меня часто спрашивают: если ты такой умный, то почему остаешься жить в жуткой России, даже отказался от туристических поездок за рубеж? А дело в том, что меня раздражают русские, выехавшие за границу. Какие они там патриоты, как любят нашу родину, как тоскуют о ней, как страдают! Зачем такие испытание моей душе? Я лучше буду ненавидеть Россию отсюда – изнутри, чем тосковать по ней там. Так и вышло, что я перестал выезжать за пределы России. Морально жить врагам не запретишь!

29.
Главный вопрос русской современности – это понять: сколько в добре зла, а в зле – добра!

 

 

 

СВЕТ ТЬМЫ-ТЬМУЩЕЙ

 

 

1.

 

Он жил своим умом.
Из эпитафии.
      

 - Одни пишут о том, что видят, другие лишь о том, что знают! - любил повторять мой коллега по журналистскому цеху Георгий Богдановский.

Сам ли он придумал этот афоризм или, как человек начитанный, подцепил у кого-то из умных авторов, я так и не удосужился спросить. Но мне нравился этот постулат, благодаря которому я знал: дураки пишут лишь, когда видят все вокруг, а умные берутся за перо, когда понимают суть происходящего изнутри. Дураки - снаружи, мы - внутри.
Но однажды моя самоуверенность была поколеблена. Я выпустил крохотную книжечку верлибров «Завещание пейзажа/ Правда лица», которая заканчивалась, как мне казалось, такими проникновенными строками:

КАК МНОГО ДЛЯ ЖИВЫХ ЗНАЧИТ СМЕРТЬ -
ТАК НИЧЕГО ДЛЯ МЕРТВЫХ НЕ ЗНАЧИТ ЖИЗНЬ.

Я гордился этой почти библейской, соперничающей в Екклесиастом формулой бытия небытия, и мои немногочисленные читатели с восторгом спотыкались об это двустишие и несли свое восхищение автору, который знал, о чем пишет. Автор действительно думал, что знает, что проник в суть проблемы бытия небытия. Но однажды книжечку прочитал известный современный поэт Виталий Кальпиди и тоже споткнулся об эти строки. Но не восхитился, а выжурил меня в своем отклике: «Не пишите того, чего не знаете наверняка», - был категоричен поэт. Обвинение, что я пишу о том, чего не знаю, стало самым жестоким оскорблением для меня. А разве я не знаю? А откуда знает Кальпиди, что все может быть не так, как увиделось мне? Дискуссии не получилось. Поэт не спорил - он бросил реплику и забыл. А я остался наедине с самим собой, и восторг первооткрывателя сменился на унижающее каждого пишущего сомнение.

 

2.

-Там что-нибудь есть? -
тревожился умирающий.

-Там что-нибудь осталось? -
поинтересовался у него
первый встречный на том свете.
Из дневника.

Меня всегда смущала гробовая тишина того света, где прячется от живых все прошлое мертвых. То подлинное прошлое, которое прожили наши предки, не жалкая взвесь истории, которую лучше всего окрестить вымыслом правды. Ощущая душой тишину того света, я всем сердцем возненавидел формулу равнодушных, считающих, что все тайное становится явным. Разве это проблема бытия?! Явное становится тайным - вот ущерб просвещению, которым ничем нельзя восполнить. Все видели, все присутствовали, все участвовали - прошло каких-то пятьдесят лет, и в хрониках начинается бесстыдная путаница. Через тысячу, через пятьсот, даже через сто лет невозможно восстановить детали прошедшей жизни, а нам подсовывают лишь возможные варианты событий, с помощью которых предприимчивые щелкоперы сумели обеспечить себе вполне сносную жизнь.
А все потому, что мертвые молчат! Их не интересует наша жизнь. Они прошли свой путь, который они боятся доверить ныне здравствующим по каким-то ведомым только им причинам, и мысль русского философа Николая Федорова, что когда-то воссоединятся и живые, и мертвые, выглядит как плод художественного воображения. Есть ощущение ( молчи поэт Кальпиди!), что мертвые воссоединятся с ныне здравствующими и теми, кто придет на их смену, только на том свете. И здесь проблема не только в неумении воскрешать (современные возможности генной инженерии уже подвели нас к практике, что теоретически возможно восстановить человеческую цепочку в обратном направлении) - этому устремлению сопротивляются сами мертвые. Как когда-то античные греки, зная о существовании отрицательных чисел и, заподозрив, что исследования с ними могут привести науку к разрушительному состоянию бытия, запретили себе ими заниматься. Недаром Бог, о котором говорят и верующие, и атеисты, никогда не проявляет себя на этом свете, а только на том. И хотя мы убедили себя, что Бог разлит во всем здесь и сейчас, но как реально действующее лицо - Отец, Сын и Дух - он неотрывно находится за порогом смерти. Всегда в прошлом и только в прошлом. Хотя для Бога, как считает Библия, мертвых нет. Но разве только для одного-единственного Бога?

 

3.

Мы шли, не ведая преграды.
О горизонт споткнулся лишь слепой.
Из дневника.

Впервые я попал на кладбище в возрасте четырех лет. Хоронили моего отца Василия Тимофеевича, 26 лет от роду. Моя детская память не смогла запечатлеть и сохранить это событие, если бы не фотография: я прижался к заплаканной матери, стоящей у края могилы. Это было в 1959 году. С тех пор на кладбище я свез сначала маму, а следом за ней бабушку, двух самых дорогих для меня людей прошлого. И тогда я почувствовал, что нахожусь ближе всех к смерти. Нет, я не чувствовал ее дыхания, она не заглядывала мне в глаза, но я впервые понял, что теперь меня у нее некому отпросить; те немногие, которые могли выйти вперед вместо меня, это сделали. И теперь за моей спиной уже прятались мои дети и внучка, даже не подозревая, какую борьбу ведет их отец и дед. А я стал избегать мертвых, всячески уклоняясь от участия в похоронах. И когда я не хоронил знакомого мне человека, то продолжал жить с ощущением, что он где-то рядом, но не попадается мне на глаза. Часто было так, что в случайных встречных видел черты тех, кто давно умер. Это происходило у меня со многими умершими людьми, в похоронах которых я не принимал участия, но никогда с теми, кого мне пришлось хоронить самому. Я никогда не встречал женщин с обликом мамы или бабушки.
           - Ты ведешь себя вызывающе! - упрекала не раз жена, женщина терпеливая. - Если ты не ходишь на похороны, то кто же к тебе придет?
         - Тот, к кому я не приду, сделать для меня этого не сможет, - пытался я отшутиться. - А те, кто крепок жизнью, любят провожать в последний путь.

- А что ты скажешь на том свете, когда встретишься со своими знакомыми, которых не проводил? Ведь они тебя об этом спросят.
         - Господи, неужели нам не о чем будет поговорить? Может, они захотят послушать мои стихи, которые я написал после их кончины…
         - Сомневаюсь, что их будут интересовать стихи человека, который уклонился от долга.
Но я не внял этим предупреждениям. И меня до сих пор не встретить на похоронах.

 

4.

Разве свет на всех один.
а тьма у каждого своя?!
Из дневника.

Второе посещение кладбища я запомнил на всю жизнь. В родительский день меня туда повела бабушка Феня, у которой после смерти отца я жил. Повела на могилу своего батюшки Степана, погибшего в Великую Отечественную войну. Мой прадед не воевал, а попал под бомбежку, был тяжело ранен и скончался на руках у родных. Его похоронили недалеко от дома, на кладбище, где кроме жесткой травы, что выбрасывали окрест колючие семена, ничего не росло. Да и могилы сохранялись с трудом: песчаные холмики, если их нет укрепить досками или камнем, быстро рассыпались.
Мимо кладбища проходила дорога, по которой мы ездили в город на базар, по ней же и возвращались. Кладбище стало для меня привычным, непугающим. Мы даже частенько играли с пацанами среди могил. Но это днем, а ночью оно приобретало зловещий вид, и люди старались попасть домой засветло.
Не столько было страшно на самом деле, сколько от всевозможных баек и страшилок, которые детское воображение всегда редактировало в сторону жути.

В родительский же день на кладбище было людно. Жизнь осветлялась солнцем, и от обилия еды, выставленной у могил, на душе становилось празднично. Бабушка вела меня к какому-то только ей известному месту, за пригорок, где людей не было. Могилы здесь разрушены, кресты повалены, часто встречались кучи мусора. Но вот бабушка остановилась, отпустила мою руку и стала крутиться на одном месте и поисках могилы.

- Да где же она? Да что это такое? - бормотала она, перебегая от холмика к холмику. - Вот Федор, вот баба Матрена, вот их сын Микола… А где ж ты, тату? - спрашивала кого-то неизвестного бабушка. - Что за наказание?
И вдруг бабушка упала на колени перед кучей полуистлевших венков и стала оттаскивать их в сторону. А под ними обнаружился маленький, почти сравнявшийся с землей холмик, и баба Феня, зарыдав в полный голос, от чего я весь сжался, стала голыми руками нагребать со всех сторон песок к этому холмику. Она стонала, причитала, но продолжала стаскивать со всех сторон горячий песок. Я уже заметил, как за ее руками тянулись тонкие струйки крови от ранящих пальцы повсюду разбросанных колючек. Но бабушка, словно не ощущала боли. Между стонами я слышал, как она молила прощение у своего отца, сообщала о матери моей, которая в двадцать три года стала вдовой, и что теперь она живет с внуком Вовой, а дочь опять вышла замуж…
Когда холмик подрос, бабушка на секунду остановилась передохнуть. И увидела меня, стоящего рядом. К своему изумлению, она обнаружила, что внук улыбается. Тут же ловким движением она дернула меня за руку, и я очутился рядом с ней на коленях.
- Греби! - властно сказала бабушка.
- Это еще зачем? - попытался я сопротивляться.
- Греби! - повторила она, но, увидев, что я не собираюсь этого делать, взяла за шкирку и ткнула лицом в горячий песок.
Я заплакал, попытался подняться и бежать, но жесткая рука бабушки Фени держала меня крепко.
И мне ничего не оставалось, как нагребать песок на могильный холмик. Вскоре я почувствовал, как злая колючка впилась в палец, и вскрикнул от боли. Баба Феня тут же взяла мою руку, освободила палец от колючки, отсосала появившуюся кровь.
Потом разложила припасенную для поминок еду. Это была уже другая, хорошая бабушка.
- Ешь! - протянула она мне большой кусок пирога.
Я с жадностью схватил его, лишь бы больше не нагребать этот проклятый песок. А бабушка протягивала мне то яичко, то колбаску, и я ел. Ел жадно, как будто в последний раз. А она говорила - о своей жизни, о жизни моей матери, рассказывала и обо мне. Потом прислушивалась к чему-то и согласно кивала: «Да, тату, ты прав! Спасибо тебе за совет». Я ел и видел перед собой ту самую лучшую бабушку, которая изредка целовала меня в лоб или по возвращении с базара протягивала красивый, большой, в виде коника, пряник. А когда меня кто-нибудь обижал на улице, бросала все и вступалась на своего единственного внука. Я жил в жестком драчливом мире, где бабушка не раз полосовала меня лозой, но она же была и моей защитницей от любой угрозы извне.
Когда шли с кладбища с пустыми котомками (что не съели, раздали нищим), я потянул бабушку за руку и спросил:

- Ты когда с дедом Степаном разговаривала, что он тебе сказал?

- Сказал, чтобы тебя берегла пуще ока!

- А почему я этого не услышал?

- А потому что ты его не слушал.

- Но я же рядом сидел!

- Рядом - да не вместе! - ответила бабушка.

5.

Как тесен этот свет,
Но тот еще теснее.
Одна опора в смерти-
Большинство!
Из дневника

С тех пор я много раз бывал на кладбищах. Но почему-то только то давнее посещение могилы прадеда Степана врезалось в мою память. Что-то важное, значительное произошло со мной в тот день, что понять мне предстояло на протяжении всей жизни. Сколько раз я бродил между могильных плит новых и забытых кладбищ! Сидел у могилы отца, затем плакал над памятником матери, оставался один на один с холмиком бабушки. Я внимательно слушал тот свет, но никогда до меня не доносилось ничего из запредельного мира.
И тогда я обиделся. Я обиделся на тот свет и решил больше не ходить вслед за покойниками. И стал себя прятать от того света, спасаясь, цепляясь за этот, где есть в изобилии все: воспоминания, мечты, радости, где есть прошлое, настоящее и будущее. Я убедил себя, что жизнь нам дана для того, чтобы мы могли мечтать о бессмертии. Декларировал к стихах: «Я - памятник себе: душа в заветной плоти!», «Переживу ХХ век!», «Я умру в глубокой старости!» И дразнил Бога. И вслед за Ницше повторял «Бог умер!». А потом стал поддерживать и другую теорию: «Бог не жил!». Он только хочет родиться, поэтому утаскивает нас на тот свет, где воедино сливаются все человеческие души, а после смерти последнего человека родится Бог. Рождение Бога и будет тем самым Апокалипсисом, но мы его уже не увидим. Апокалипсис для того света.
Так я жил в состоянии богоборчества, пока однажды не получил странное послание. Восемь стихотворных строчек, которые я сам записал странным, непривычным для меня почерком: «Миленький мой сыночек, хотя ты меня не просил, все равно я тебе помогаю из последних смертельных сил. И когда свой жизненный круг завершишь, то смерть не ругай, а сколько есть силы дочкам из небытия помогай!».
Я был несказанно удивлен сначала текстом, а затем почерком: моя рука пишет быстро, обрывисто, неряшливо, а тут был округлый женский почерк. И я бросился искать письма мамы. Когда нашел, для меня уже не было тайной, чье послание я держал в руках. Это говорила со мной мама в доступной для меня форме стиха. Не скажу, что я был потрясен, но я впервые понял, что тот свет заговорил со мною. Он решил наконец-то открыть мне простую истину, что всем своим прошлым помогает жить этому свету. Это для живущих смерть - непреодолимая преграда. А для мертвых, как говорили древние, жизнь и смерть - это одно и тоже. Это единое состояние бытия с небытием. Мертвые, познав эту истину, боятся, что весь ход нашей жизни приведет к разрушению единства бытия и небытия, ведь одинаково не могут, этот свет без того и тот свет без этого. Вселенская катастрофа - утрата не только этого света, но и того тоже, поскольку они не могут жить и погибнуть в отдельности, а только вместе. Поэтому, когда мы думаем о современном этом мире, одновременно мы думаем и о современном том мире. Вопрос совершенно даже не в том, чтобы дать физические параметры того мира - это здравствующим не по силам, но нам нужно четко держаться границ, которые нас разделяют и через которые мы можем (кто может) вести диалог двух миров, которые, как выяснилось, оба созидательны.

6.

 

Еще Декарт заметил, что поэты, не обремененные доказательствами, делают гораздо больше открытий, чем ученые, которые вынуждены все время свои прозрения подтверждать опытами и наблюдениями. Мне давно кажется, что простые люди прозорливее многих ученых. Они задолго знают такие истины, которым лишь много лет спустя ученые находят объяснения, причем чаще всего пытаясь опровергнуть заблуждения простых людей.

 

1998

 

ПОЭТ! ГРАБЬ НАГРАБЛЕННОЕ!
 
 
                                                                                  На картошке Пушкин не вырастет!
                                                                                                                                             Муза

Сегодня многим кажется, что литература иссякла, а остались лишь споры о ней как о факте истории, о том, что литература - была! Поэтому многим тяжело живется с ощущением, что национальные запасы поэзии исчерпаны, и уже нельзя сказать ничего нового, яркого, самобытного. Язык переживает очередной кризис, мучаясь ветхим заветом русского мата, который выдается за последнее слово в литературе, хотя на самом деле ведет к оскудению поэтического ландшафта.

Но я чувствую новое поколение, которое уже очищает речь и, прежде всего речь поэтическую, пробуждая прозрение, что уровень отечественной поэзии и стихосложения на самом деле достаточно высок. Волевой силой творчества проявляется масса авторов, демонстрирующих высокое мастерство, утонченность вкуса, завидную виртуозность духа, пробивную силу таланта, которые и не снились поэтам сто лет тому назад.

 

Многие из сегодняшних поэтов могли бы в начале ХХ века стать классиками, продиктовав иной ход литературе. Сегодня стать маяком поэтического движения куда сложнее, поскольку общий уровень поэтической культуры настолько высок, что на фоне самого лучшего лидер не может четко проявиться. Но точную инструкцию, как стать лучшим, дал когда-то Федор Сологуб: "Будет время, когда придет настоящий разбойник в литературу. Он смело и открыто ограбит всех, и это будет великий русский поэт".

 

Известное универсальное средство - кто не грабил, тот не разбогател - можно считать справедливым и для литературы. Пример тому - бессмертный Александр Пушкин, который сплавил жажду русской поэтической речи с европейскими литературными сюжетами, дав настоящий толчок развитию отечественной культуры. Но, как заметил Михаил Гаспаров, хотя новые классики и вороваты, но грабят по-мелкому, выборочно и каждый одного... "Поэтому мало надежды, что из них явится Пушкин". Поэты, прислушивайтесь к рекомендациям умных людей. Пора широко грабить предшественников, ведь России нужна новая великая литература!