***

 

В тех краях, где мы были с тобой,

слышен клёкот земли голубой,

слышен посвист растущего клёна.

И когда нас возьмут холода,

не заснёмся — вернёмся туда,

несомненно и определённо.

 

Если влажные сны торопить,

то любимой земли не испить.
Кровоточит, но светится ранка.

Там прилипчивый сахар песка

мне понятен, и глина близка.

Или я не вполне чужестранка?

 

Это нам, дуракам, подают

неумытых ботинок уют,

платья лёгкие, птичьи манишки,

и зелёновый щёкот травы,

и полуденный гул головы,

и поэтов юродивых книжки.

 

Я к тому завожу эту речь,

что уже не обнять, не сберечь

тех, кто райской напился водицы.

Но не будем, возлюбленный че,

друг у друга рыдать на плече,

ибо это ли нам пригодится.

 

Друг печальный, не нам ли пора

чёрный снег выметать со двора

и глотать не вершки, а коренья?

Чтобы что-то в нутро потекло,

обращая земное тепло

в неземное какое горенье.

 

8 февраля 2005

 

 

***

 

Кто это там — легкокрыл, словно Божия птичка,

кто  —  одуванчик, не ты ли, мой друг колокольчик?

Ты, человек, оживаешь — цветком — в моем сердце.

Ты, кто идёшь и не видишь, не смотришь, не знаешь,

ты, кто не глянешь, не слышишь, не помнишь, не любишь,

не привечаешь приветом, ни взглядом не сыщешь,

ты, кто минуешь — проходишь так близко, так мимо,

и промелькнёшь, и вон там — средь безлистых деревьев,

там, — растворишься и сгинешь. И вовсе растаешь.

 

Руки тяну к тебе, тёплому, но ускользаешь,

мёрзнут надолго мои нетяжёлые пальцы.

 

Прячься — не прячься в рукавчиках-улочках улиц,

пуговицей не ховайся в шкатулке трамвая,

вот ведь! нам встреча обещана! вот она, встреча:

очи мои стекленеют, как чайные блюдца.

Розовощёкий, светящийся, о погоди же!

…И промелькнул, и вон там, средь безлистых деревьев,

там растворился и сгинул, и вовсе растаял.

 

Господи, что мне понять, и суметь ли подумать,

если Ты так замешал мои мудрые мысли.

Только зачем Тебе, Господи, лишние всхлипы,

нюни несметные, слюни мои, разливансы?

 

О, предвесенняя горечь, щемящая свежесть,

ныне темны мои очи, и взор — фиолетов!

 

 

РОЖДЕСТВО

 

Бордовая дробь брусники,

         Заезженные салазки,

Заброшенный мир, где духи

         Со мною – накоротке.

Скажи, неужель так жутки

         Мои ледяные глазки –

В продрогшем до дыма доме,

         Полуночном городке?

 

Мне в хронику, что ль, веселья

         Вписать: ледяные звезды,

Припавшие к щелкам в тучах,

         Холодных наверняка,

И миг, когда грянут звезды,

         Январское «happy birthday»,

И мы задрожим от вздохов

         Заблудшего сквозняка.

 

Я в этом году ни разу

         Не плакала, не хворала.

Спасибо Тебе, Спаситель,

         И всем, кто живет в раю.

Я знаю на память четверть

         Рождественского хорала,

И самую эту четверть

         Попробую-пропою.

 

***

 

Февраль – достал! Чернеть и плакать!

Но март – чернее февраля.

Лихой беды лохматый клапоть

И обомлевшая земля.

 

И небо – красное, воронье –

Подобно адскому огню.

Я сяду мухой на варенье.

Я ничего не сочиню.

 

Свернулись кулаки-воронки:

Мне вспоминается лишь тот,

Кто прекратил себя. Соринки

Летят по тьме теперь-пустот.

 

Придёт душа его, размажет

И перебьёт мою строку.

Я попрошу, поплачу – может,

Ему простится, дураку.

 

 

* * *

 

Сочиняются хокку – печальней мазурок Шопена,

Начиняется музыка мухами и комарьём.

И  доселе не смыта морская – та самая – пена,

Что легла на затылке твоём при рожденье твоём.

 

Открываю глаза – и вихрастое солнце вижу;

Закрываю глаза – и не вижу его, увы:

Что за власть мне дана! Что за право ниспослано свыше!

(Дай в придачу изюмчика, Господи, и халвы.)

 

Мед течёт по губам, по усам, в рот не попадает,

По расщелинам щёк растекается – как мумиё.

Солнца нету, и хлипкое небо взахлеб рыдает.

Ты не плачь, дорогое моё, дорогое моё.

 

 

СВЯТАЯ ВОДА

 

Я в сумерки втиснусь, где каждый — вещ,

И где оживает любая вещь,

С Тобой становясь — одним.

И вижу: источник

И крест над ним,

И выше — звезда над ним.

 

Но вечер-овчар превратился в ночь,

А ночь охладила дух.

И смотрит её неуёмный глаз

На тёмно-зелёный туман, на нас,

На заговорённый луг.

А луг — это глина Твоей щеки,

Щетина её — спорыш.

А мак да цикорий — цветки-щенки,

В которые Ты глядишь.

 

Мой ветер оправлен Твоей травой,

Весёлой травой Твоей.

Брожу словно телепень дрожжевой

С бескровной, бескровленной головой,

Твержу новоявленный облик Твой.

И снова — в колодце с водой живой,

Я словно в колодце с водой живой,

Ведома оранжевой и живой,

Живучей водой Твоей.

 

Ко мне потянулась рука реки,

И это — Твоя рука.

В ней рыбы летят

И в воду глядят,

И у них блестят бока.

 

Ты — дальняя длань и длинный поход,

А я — это камень, особый, тот,

Что нет, не утонет. Поток несёт

Меня — сквозь пылюку несметных вод.

Так синий цикория трёп — несёт

Твоя нескончаемая рука.

И лёгок полет моего цветка!

 

Опомнюсь: источник

И крест над ним,

И выше — летит звезда.

Опомнюсь — остыну,

И мир — постыл,

И он — зеленее льда.

К моим неумытым немым щекам

Прилеплена лютня льда.

И я б не оттаяла никогда,

Но тёплой святая была вода,

И сладкой была вода.

 

 

* * *

 

Темнота поползла к темнотище, и день раскалённый

Раскололся холодным неднём, одиноким и длинным,

Фортепьяные клавиши стали предиким зверьём,

И на их голоса наросли перепонки огня.

Пластилиновый кактус окна окунулся в меня

И увидел меня — с переполной душой-полыньёй,

Неизменно чумной, грустноглазой и светло-солёной.

А вчера на иголке его, неземной, незелёной

Вырастало — уже не смешное — молчанье твоё.

 

Сотворить себе утро и стать — и весельным, и сильным?

Но смотри: невесенние тучи уходят, не ждя.

Это души надкушенных яблок сиянием синим

Возвращаются в небо по медленным струям дождя.

 

Истончились точёные сны навеснi и ресницы —

Точно дни-близнецы, что уже невозможно сличить.

И становятся точками в оке стрижи и синицы.

Это — трение, трение; физику надо учить.

 

 

* * *

 

Я  — с этим  яблоком — похожа

на непутёвую одну.

И сколько бы ни лез из кожи,

на куртке змейку ядовиту

не расстегнёшь. (Я расстегну.)

 

Сама-одна — боюсь и маюсь,

шепча ли, плача ли, крича ль.

Но смехотворна эта горечь

и уморительна печаль…

Бурлит и радует твоя речь,

растормоши меня и выручь

одним живительным словцом.

 

Но ты молчишь, свинец свинцом,

и говорить со мной не хочешь.

И яблочко моё не хочешь.

Молчишь, душа моя? Добро.
Но дай хоть грош, хоть полгроша

за лишнее, но сильно-больно

недостающее ребро.

 

 

* * *

 

Сберегая твои растрёпанные слова,

Выбирая из памяти впалость холмов и щёк,

Я спокойна, как сон дурака (или сон-трава),

Тёмно-синий, линялый, олений (какой ещё?).

Ой ли, мне ли на склоне холодного дня-холма

Славить-славить тебя писаниной своей? Мне, чай.

Любоваться твоими ранами (как Фома),

А наутро расхлёбывать с кровью зелёный чай.

В онемении от всегдашней всезлой возни,

В ожидании Гласа — я бережней и ти-ше.

Аки воду и глину — смешаю в одном ковше

Крики-песни и песни-песни — твои пес-ни.

А для ча ещё длиться законченному левше?

Рукопашная музыка скошена — вслед за травой.

Человече вечерний, вздрагивай, пламеней.

У меня тебя — всего-навсе — остатний твой

Канонический спев: не отвержи мене…

 

 

* * *

 

…И летело — рваное, ветреное, почти

что дымок. Не моя нирвана, не мой дымок.

Я увидела облако. Ты этим облаком был.

Или тело забыл, или всё на земле забыл.

Белый-белый, как водится, серенький с голубым,

проливной, как водица, такой у него был цвет,

а размер — мой любимый, анапест (почти с тебя).

Я смотрела на облако, выглядела глаза,

я смотрела на облако, я на тебя смотре...

 

 

ПАМЯТИ СЕРГЕЯ БОДРОВА-МЛАДШЕГО

 

Мы лежим на склоне холма…

В. Бутусов,

группа «Наутилус помпилиус»

 

Кто, недурак, столько принес камней,

Нас, молодых, бодрёхоньких укрывал?

Где я лежал, сжатый рекой камней,

Там небосвод все ещё окровав-

лен (небосвод) страшен, бордов, багров,

И на его челе — миллион бугров:

Мыслей моих, моих недожитых слов.

Травы вошли в грудь мою и бедро в.

Где я лежал выжатый, неживой,

Где замирал, там не ищи меня.

 

Не говори, что нет меня — я другой.

И прикоснись живей к моему листу.

Пчелы и сны кружат над моей башкой,

Дождь меня поливает — и я расту.

 

 

* * *

(МЕРКУЦИО)

 

Неизбежная шутка, безжизненная, — как йод

Обжигает губы обветренные. Пускай.

А сорока-воровка пуговицы клюёт

На сорочке моей синенькой, новенькой.

Но твоё свято-место — пусто. Я жду и жду,

И чернею. И стану чёрная — до зари.

И тупые остроты всегда у меня в ходу.

Освети мою душу пыльную, озари,

Я уже не могу без шуточки, без тычка.

В перепачканных пальцах лопается стекло.

Что ж, тепло тебе, девица-ласточка-весточка?

Что ж, тепло тебе, красная, горькая?

Не тепло.

 

Ты войдёшь — серьёзный, внимательный, тёплый, с тёп-

лыми крыльями, призрачный, не отворяя дверь.

И тебя не достанет ничтожный, напрасный стёб —

Зверь бессмысленный и беспощадный, ничейный зверь.

Ты один не подвластен вранью, воронью, трепне,

Мотыльки и цветки расцветают в твоём окне.

Не печёт, но печётся словечко твоё обо мне,

Оттого так спокойно, так непечально мне.

 

Ты войдёшь, серьёзный, молчащий — в себе, в снегу,

И меня не дразнит, меня не смешит уже

Твой во всём перехлёст — потому что я так не смогу:

Без издёвки совсем, без извёстки на душной душе.

 

 

МЕТРО

 

спустись в повседневное подземелье

чтоб испытать себя проверить

способен ли ты

воевать со вселенским злом

 

ну не странное ли это место

где дымно и никчемно

и никто ничего не хочет

где глаза становятся всё стеклянней

и бьют ледяные барабаны колёс

толпа захлёстывает волнами одиночества

зрачки тоннелей расширяются

от близости преисподней

только эти в банданах

и драных джинсах

не боятся чертей

которые носятся тут

только эти в банданах

они нас не видят

 

ледяные барабаны колёс

пламя в пасти

бешеные глаза

у раздражённой электрички

есть кто смелый

вперёд

заходи в вагон

прочие остаются на станции

ожидать неизвестно чего

 

дай же увидеть хоть зелёную веточку

понюхать хоть ничейную звёздочку

среди бетонных стен и теней

где и солнце не присмотрит за мной

и никто не присмотрит за мной

 

 

YOUR SMELL

(ТВОЙ ЗАПАХ)

 

Твой, который меня горячит, горячит, холодит,

Тот, когда уже музычки, радужки выпрошены,

Самый запах приходит и смотрит в меня, и глядит,

Говорит мне: холмы зелены и шмели зажжены,

И распахнуто небо (проси, чего хочешь, моли!)

 

(А тебя не убили во мне ни одни холода.)

Если — рядышком — видеть и видеть друг друга могли,

То остались у Господа в памяти — вместе всегда,

Узелком не одним завязались: в один узелок

Не упрячешь все травки и камешки наших дорог.

 

Я узнала твой запах. Я думала: всё! А — не всё.

Снова-снова меня не поймёшь, не поймаешь в силок.

Будто вижу — вдыхаю — речёвки, кроссовки, тесё-

мочки, мочки с серьгами, пролесок и василёк.

 

А тебе-то не думается обо мне ничего.

Мне-то? Разве мне помнится? — только и кажется мне.

Но забыться не страшно — останемся мыслью Его,

Мы сольёмся — и неразличимы, как щепки в огне

Или дырки, тобой продырявленные на ремне.

 

Запах твой начиняет меня, начинает мой май,

Я не здесь и не здесь, и меня не лови, но поймай.

Я в зелёном Крыму, на зелёных холмах. На холмах,

Где моих переливчатых крыльев огромен размах. 

 

 

КОЛЫБЕЛЬНАЯ

 

В голове моей плавают — словно бы в лодке, пироге —

Мысли грустные, да: у тебя (хоть пока и не видишь)

Ноги длинные выросли — к длинной-предолгой дороге.

Но пока я пою колыбельную — спишь, не уходишь.

 

От тебя уходила рыба с серебряными боками

И вода колебалась и виделась синей и странной,

От тебя и земля уплывала в стране чужестранной.

Да и нету страны твоей, родины, твёрдой-претвёрдой, как камень,

И родной, и одной, и единственно неотвратимой.

 

Так куда ты, зачем ты летишь, но скорей, но лети, мой

Тростниковый и хладный (как сон твой), почти недвижимый,

Недопитый (как чай твой), но спи, молодой, но лежи, мой

Неукрытый… И бабочка мысли со лба полетела,

В темноте засверкала, оставив уснувшее тело.

 

И вода вечерела реки, и чернела, чернея.

Я гляжу на дорогу твою, а она всё длиннее.

Я пою, но всё тише, всё тише, всё тише и тише.

Колыбельная кончилась песня. Проснись же. Иди же.

 

CНЕГ

 

Протяни, пережди, пересиль

Парусиновую пересинь.

Не остынь, не усни, не сомлей

На повыцветшей, мёрзлой земле.

На столе — пересол. Недосол —

В остальном. Ни тебя, ни меня

Не согреть. Так идем каменеть

В те края, где уже не до зол.

 

Не похоже, что выгорел мир.

Опустел — может быть, или стих.

Или кто-то спускается к нам

И белеет — белее, чем стих.

 

Знаешь что: мне тебя не вернут,

Потому что — зачем? Я и так,

Я с тобою и так, всё равно,

Хоть уже утонула в снегу.

 

Может, Исса, а может, Басё

Рассмотрели бы снега лицо

Много лучше чем я, ну а я

Опрокину башку — и всё.

 

Не побелка, не пепел, а снег,

И не мука, а снег. Неоснег.

Не усни, если только во сне

Не увидишь ещё и ещё,

Как из прежней, порошней души

Просыпается то, что не в счёт.

 

 

ХОЛОДНО

 

Славку Вакарчуку

 

Нешто холодно? Что ж-то неладно, тарам-парам?

Что мордует тебя, али дует в твоє вікно?

Окаянная музыка мучает по утрам

И прогорклые вирши — если стаёт темно.

 

Эй, чувак Вакарчук, чудо-птица моя говорун,

Гулко охает эхо на крышах, на кры-ышах,

Вьётся стёклышко ветрышка, рвётся на тысячи струн

И звереет, звеня, в воспалённых твоих ушах.

 

«И звучит эта адская музыка» (стерпишь ли?)

Да ещё, горемычная, грюкает щучка-щеколда

На двери. Отвори — твои глюки и вопли пришли,

Несусветно твои — безутешные песни. Прикол, да?

 

На морозе крепчает мучительный голос твой,

Развевается шарф — полосатый, полуживой,

И колючее щось, горючее — в горле твоём,

И картавое хлещет, горькое — из горла.

Значит — холодно, зяблик, ага? Обнимает мгла,

Ты буравишь её, и взгляд — веселей сверла.

Коченеешь, друг. Ничегошеньки не меняй.

Ты продрог, озяб, но озноб твой греет меня,

Оловянный стойкий, жалісный снегирёк.

Пустота. Пусть так, пусть ты, бедный, не ешь, не пьёшь,

И мурашки бегают, бегают у крыла.

Если было б тепло — твоя песня бы умерла.

Только — холодно, боязно, больно — и ты поёшь.

 

 

* * *

 

Мокрый рыжий смотрит пристально с кормы

Ржавой яхты, водит носом по воде.

Ты его ржаною коркой подкорми —

Псы на диво неразборчивы в еде.

 

Мокрый сурик раскусился на губе

И галчонком трепыхается зрачок,

И очки почти приклеились к тебе —

Большеглазый и доверчивый сверчок.

 

Мокрый сумрак превращается в туман,

Стали жиже тишина и тише злость.

Положи же тёплый камешек в карман.

Остальные — в ледяную воду брось.

 

 

АБРИКОС

 

Запах мокрой пыли, щебет щебня,

Тыщи капель, ты, счастливый не,

И смешок твой, фирменный, волшебный,

Снова — раздражающий вполне.

 

Брызнул сок и сладостью отчасти

Сдвинул прикус в липкий перекос.

Вот твое оранжевое счастье —

Переспелый космос, абрикос.

 

Ты его понюхай, беглый друже,

Сквозь клетчатку в небо посмотри,

Съешь его — авось и обнаружишь

Косточку-геоид*, что внутри.

 

Уезжаешь, honey, уезжаешь.

Мы молчим, подмёрзшие слегка.

Бледный и растерянный, бросаешь

Косточку в сырые облака.

 

Долго-долго мечутся стрекозы

У дороги. Ладно. Ничего.

Все равно я рада абрикосу,

Рада лету, влитому в него.

_______

*геометрическое тело в форме Земли

 

 

* * *

 

Всё случится, всё пройдет — потом.

Ты смотри мне вслед сто лет подряд.

Свет, гляди, зажегся в доме том,

Только наши окна — не горят.

 

Знаешь ли виденья, помнишь ли

Те, что изнутри, а не извне?

Все они смыкаются. Или

Длятся, будто нитки мулине.

 

Вот и мы в клокочущем клубке

Отыскали ниточку свою.

Ты молчишь — с одним концом в руке,

На другом, звенящем, — я пою.

 

Но не забывай же: есть и тот,

Кто за всю за вечность не иссяк —

Пальцами, горячими, как лёд,

Рассекает нити так и сяк.

 

Стало грустно — стало быть, светло

Забывать друг друга навсегда.

И растают «всем врагам назло»

Боль да ливень, да печали, да

 

Всё, над чем привыкли горевать,

Горевали дни, года, века.

Кто отныне будет задевать

Краем чёрной шляпы облака?

 

Разве —  в негативе сохранить

Облик твой? Оставить остывать.

Стала слишком тонкой эта нить,

Чтоб её смогли мы разорвать.