Известный писатель – это не только поэт или прозаик,

но и действующее лицо нашей биографии.

Илья Тюрин, Из записных книжек, 1996

 

 

 

«Мы начались с воды», записал он в дневнике, сводя в одной строке память о Всемирном потопе, таинство Святого Крещения и свою грядущую  гибель.

 

Мы начинаемся тогда,

Когда по чьей-то смерти минут

Определенные года

И землю к нам на шаг подвинут, –

 

сказал он, отважно примеряя «вторую жизнь» Осипа Мандельштама.

Так у него и вышло: погиб и начался заново.

Впрочем, с  поэтами иначе и не бывает: в одной жизни им тесно – подавай вторую.

В первой он был школьником, чуть-чуть студентом, во второй – поэтом, эссеистом, философом.

Так и взглядываем на него – как на того, кто ведает больше нашего.

Так в русском девятнадцатом смотрели на двадцатидвухлетнего Веневитинова, так весь французский двадцатый смотрелся в сказавшегося семнадцатилетним Рембо, так грузины мерят свою высоту двадцативосьмилетним Николозом Бараташвили; так мы читаем навечно тридцатисемилетнего Пушкина, внимаем навсегда тридцатиоднолетнему Шуберту, пытаемся не заблудиться в черно-белом мире двадцатипятилетнего Чекрыгина.

Нам уже и по сорок, и по пятьдесят, нам по шестьдесят и более, а мы – игнорируя свои болячки и припадая  к их ранам, именно что через них и страдаем, и исцеляемся, и – пусть на мгновение, но, мнится нам, будто становимся мудрее.

Он, Илья,  думал более чем предполагает отрочество и дозволяет юность, терзался много больше, нежели способна снести зрелость, отчего сполна выговорил себя в стихе, завидно -  в графической линии, необъяснимо – в философских этюдах и дневниковых записях…

Выходит - обманул время, презрел возраст и, сложившись в творца, вошел в круг моих вечных собеседников.

Выходит, коль я к нему прислушиваюсь, он из моих вечных ровесников – как Пушкин и Пастернак, Блейк и Рильке.

Я – и захочу, а не представлю его старым, как Моцарта и Есенина.

Я – и попробую, но не отделю пору его ученичества от его зрелости: те девятнадцать, что им так прожиты, вынуждают меня иначе взглядывать на то, что не выходит у меня и получается у тех, кто стучится ко мне со своими первыми стихами.

Его слог был лишен «бойкости» - отмахиваясь от «философского шума», он беседовал с избранными, чаще – с мертвецами.

Кажется, он был резок с ними…

Всякий, избранный им для сердечной дружбы и трудной беседы, будь то поэт или художник, учитель или соученик  - воспринимался им как возможность в одно мгновение пережить все сразу, как веселое право обнять - оттолкнуть, присвоить – усомниться, позабыть или не расстаться.

Так было у него с Бродским, так выходило с Иисусом, может быть, с одноклассниками.

Кажется, его ученичество не поспевало за его зрелостью: являясь на уроки к почти выписавшемуся Бродскому, он только и делал что «кусал» его, игнорируя пушкинское:

«Зачем кусать нам груди кормилицы нашей. Потому что зубки прорезались?».

Зубки у него прорезались сразу: почти не реагируя на своих погодков, он выяснял отношения с Шекспиром «МузЫка горя моего: Шекспир»; забегая далеко вперед, будучи еще по макушку в жизни, он мерил человека Господней волей, проставляя свои ударения в Нагорной проповеди:

 

Но если от Бога бежать – беги

От поприщ, одежды и левой своей щеки.

 

Не так давно, сладко измученный его драматическими сценами, в которых все сложено вкруг Шекспирова «Гамлета», я послал их своему другу, на свой лад переведшему и «Гамлета» и «Лира».

«Прочли и плакали с женой над судьбой мальчика», - немедленно ответил он, присовокупив к своей слезе несколько страничек текста, где привычный для него академический анализ то и дело перебивается счастливой оторопью: «Как семнадцатилетнему поэту удалось то, что не под силу и тем, кого считают крепкими профессионалами?».

Одна из мудрейших наших поэтесс, Марина Кудимова сложила  книгу, в которой естественнейшим образом  переаукнулись три ее главных героя: Пушкин, Бродский и Тюрин.

О нем с восторгом писал и безустанно говорит наделенный особым слухом Валентин Курбатов, он лег на душу открытому для многих Льву Аннинскому, он принудил размышлять о природе его гениальности всегда сурового и крайне скупого на похвалы Юрия Кублановского.

Вокруг него, проживающего свою вторую жизнь,  клубятся нынешние девятнадцатилетние – стихотворцы и прозаики, живописцы и барды, эссеисты и театральные режиссеры: некоторые его графические листы кочуют по стенам столичных галерей, некоторые его строки, поющиеся под гитару, стали частью того спектакля, который живет, движимый его звуком и мыслью, его резким светом и влажной трагедией.

Он бесконечно что-то делает с нами: стариков возвращает в юность, молодых дразнит возможной зрелостью.

Он и своих родителей переделал: его матушка более чем собой, озабочена его альманахом, его батюшка трудится на то, чтобы литературная премия, оперенная его именем, имела не только моральную, но еще и материальную поддержку.

Вот-вот выйдет он к нам со своим пятым альманахом, с новыми поэтами и прозаиками: «память о реках двухконечна», - сказал он за три года до своей гибели в Москва-реке.

Маленький Асмус, еще не прочитавший всего Шекспира, но так – как будто прочел: «Звук неосознанный, как перекличка…»

Маленький Иов, еще ничего не потерявший, но уже ведающий о потере целого: «И на лицо отбрасывает тень грядущий череп».

Еще не поэт, но уже Поэт: «Повторяю слова, выполняя работу эха».

Еще не философ, но уже ведающий, что «звук ощупывает лицо как слепой».

Еще не христианин, но уже не язычник: «Мысля, обращаю на себя Его внимание».

Менее всего размышлявший о государстве, он отказался от его помощи и в этой жизни: все, что делается от его имени, исходит исключительно от его самых близких.

Вечный сверстник нынешних и будущих преддвадцатилетних, он приговорен к миссии их вечного лидера: мальчик, который родился в эту самую минуту, когда я пишу об Илье Тюрине, встречая свое девятнадцатилетие,  оглянется и на него: ему потребуется  его одобрение только что сложенной строке, намеченной линии, извлеченному звуку или пойманному соображению.

Илья, и, правда, «действующее лицо нашей биографии»…

 

Москва, июль 2006