Дата публикации:  24 Марта 2001

 получить по E-mail
 версия для печати

родила Илью 27 июля 1980 года, в 10 часов 24 минуты утра. Было воскресенье. А в субботу мы долго ходили с Николаем по Измайловскому парку и обсуждали пришедшую накануне весть: умер Владимир Высоцкий. Помню, в разговоре мелькнуло что-то вроде того, что теперь Россия осталась без голоса. А лет через пятнадцать, говоря об этом уже с Ильей (после периода его увлечения песнями Высоцкого, которые одно время постоянно звучали в нашем доме), полушутя-полусерьезно даже углубили тему: мол, Россия только один день смогла прожить без Поэта, и он явился.


Известный сюжет: мать и дитя. Здесь Илюше нет и года...

Чтобы закончить тему совпадений, скажу еще о двух кумирах Ильи: об Иосифе Бродском и Джоне Ленноне. Первому в этот год исполнилось сорок лет - рубеж, как известно, примечательный для российских поэтов; он написал тогда строки, впоследствии очень любимые Ильей:

... Теперь мне сорок.

Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной.

Только с горем я чувствую солидарность,

Но пока мне рот не забили глиной,

Из него раздаваться будет лишь благодарность.

(" 24 мая 1980 года")

В октябре того же года достигнет сорокалетия и второй, но через два месяца он будет убит. Признанный лидер самой популярной в ХХ веке группы "Битлз" вдохновит Илью и на создание группы "Пожарный Кран", и на песенное творчество, и на прекрасную мистификацию - альбом "The Beatles again", состоящий из четырнадцати песен на английском языке...

Итак, человек родился. Надо было дать ему имя. Илья в детских стихах напишет об этом так:

Его хотели Мишею назвать,

Но вспомнив про славянского героя,

Ребенка нарекла Ильею

Его расчетливая мать.

Поскольку это, кажется, единственное упоминание обо мне в обширном творческом наследии Ильи, спешу оправдаться. Да, неясные предположения были: то ли назвать Михаилом (все произошло в самый разгар московской Олимпиады, символом которой стал медвежонок Миша), то ли Алексеем - оба прадеда Ильи по моей и отцовской линии звались Алексеями... Но расчета все-таки не было - был импульс. В роддоме, когда малыш уже появился, меня вдруг будто толкнуло что-то: Илья!и только Илья! Об этом я и написала в записке на "волю" - Николаю и маме. И уж потом связала свое решение с Ильею Муромцем, отбиваясь от недоуменных и таких обычных в то время вопросов, почему это я выбрала для сына столь явно иудейское имя.

* * *

Как рано он ощутил в себе дар? Я думаю, оформление этого чувства шло с самых первых минут и не закончилось до последней. Этим переживанием насыщены его стихи:

Я знал свой дар - и в осторожном тоне

Молился укороченной строке,

И жил, как шум в опустошенном доме,

Волной на позабытом молоке...
("Назад", 23.01.97) ,
а квинтэссенцией, сгустком стало крохотное эссе: условно мы так и назвали его - "Дар". В быту же это осознание проявлялось в том, что Илья не то, чтобы сторонился сверстников, ему просто не приходило в голову, что его и их что-то объединяет - возраст, например. Этого было так мало! Шумные игры, плаксивость, детское лукавство скорее разъединяли: в любом организованном взрослыми сообществе детей - в саду, студиях, в школе, наконец, - Илья всегда стоял на особицу, одиночество являлось для него естественным, вряд ли он даже предполагал, что может быть как-то иначе. Но и процесс официальной учебы - скованной и приспособленной к уровню лишь самого нетворческого ума - тоже не занимал его. От первоначальных семи лет обучения в двух школах, включая английскую спецшколу, остались только несколько бодрых фотографий да толстущая поэма "Две Тверди Ларских" (1993): воображение Ильи, склонное в равной степени к "фантазиям" и к исследованию, создало сначала хронику мифической Ларской эпохи с четко выверенной иерархией правителей, а затем и ее поэтический аналог - наподобие только что прочтенной "Божественной комедии" Данте. О том, как серьезно относился Илья к этому своему творению, свидетельствует авторское послесловие к "Четырем сюжетам для прозы": "В своей жизни я написал две законченные поэмы". Речь идет о "Двух Твердях Ларских" и о "Раздвоении личности", написанной через год.

* * *

То было уже время лицея. Хотя подспудно уход из обычной школы считался предрешенным: даже в насыщенном растворе собственных чувств, эмоций, представлений существовать долее было невозможно, Илье требовалась другая, интеллектуальная среда, - сама идея поступления в лицей возникла случайно. Небольшая заметка в газете об учебном заведении при Российском государственном гуманитарном университете (РГГУ) положила конец сомнениям. Илья поступал и поступил. Все сразу изменилось.

Первая перемена: увеличение ареала. Короткие одиночные пробежки до школы и обратно, перемежаемые нашими воскресными путешествиями по городу, заменились каждодневными вояжами на Солянку, где находилось здание лицея, или на зады улицы Правды, где располагалась "базовая" школа. Илья стал открывать для себя Москву самостоятельно, маршруты все удлинялись, появились любимые местечки: предпочтение было отдано Арбату. Вторая перемена: новые лица, новые знакомства. Илья так вспоминает об этом:

"...Каждый раз, по полчаса ожидая урок, на подоконнике я встречал странного обитателя, молчавшего с упорством, почти равным моему. Через две встречи он обратился ко мне с непривычной речью, говоря "вы". В другой раз обратился я к нему; потом уже ожидали друг друга, - и наконец стали жить по приятельски. Человек из Твери оказался его знакомцем. По привычке стал другом и мне. Я сводил тверского Михаила на Арбат - он дал мне "Битлз"... Мы с Петром (первый знакомый) вместе прочли "Бурсу" Помяловского и приискали там свои псевдонимы. Он стал IPSE, я стал Семенофф... Михаил бросил вспоминать свою Тверь и стал Филофей ТруПКа".


Илья Тюрин и Михаил Местецкий. Шарж сделан уличным художником на Арбате в 1994 году.


Время лицея счастливо совпало со временем невероятно плотной духовной работы Ильи, которая, впрочем, как видим на примере его эссе, часто была лицеем же и спровоцирована. В лицейские годы он находит единомышленников и создает музыкальный ансамбль "Пожарный Кран", в лицее его дар получает признание - не официальное, но такое, что сильнее любого: о его стихах идет молва, его песни слушают, его поэма, написанная под впечатлением от прогулок по Арбату, печатается в рукописном журнале "Лица". Подходит 1996 год, когда стихи польются неудержимым потоком, но нужен сильный внешний толчок...

* * *

Самое время сказать о литературных пристрастиях Ильи: Пушкин, Бродский, позднее - Мандельштам. Влияние этих гигантов на Илью разновелико. Пушкин - совершенство, идеал. "Пушкин, Божий псевдоним", - напишет Илья и этим скажет все. Мандельштам - звук хрупкого времени и трагичного безвременья. Стихи Иосифа Бродского - закваска для стихов Ильи. Он и без Бродского был бы поэтом, но с Бродским поэтом стал. Хотя настоящий "выброс" стихов случился уже после смерти Бродского. Будто природа, почуяв пустоту, вновь попыталась заполнить ее. Из дневников Ильи:

13.01.96: Читал Бродского; и поймал себя на том, что сравниваю его с собою (стихи). У Иосифа почти везде есть "птицы" так же, как у меня - "боги"?!! Мы с лауреатом Нобелевской премии чем-то похожи, страшно подумать... 28.01.96: Я только что узнал, что умер Иосиф Бродский, ночью, в Нью-Йорке, во сне... Теперь, произнося это имя, я каждый раз буду внутренне содрогаться, как будто вызывая его обратно, совершая нечеловеческий путь... 29.01.96: Я прерываю (пока) свои отношения с "нечто", потому что хочу написать для Бродского... Перекопал всю Библию и наконец нашел - "Сны Иосифа". Так и назову... 31.01.96: Иосиф Бродский завершил этот январь, и одновременно начал его в виде "Части речи" (сборник стихов Бродского - от сост.) на моем столе. Он - везде, и каждый атом теперь (подобно черному квадрату на выставке) наполнен им. Стараюсь использовать эту "атомную энергию Бродского", потому что подобные моменты быстро проходят. Первый из "Снов Иосифа" практически готов. Считайте его атомной бомбой. 14.02.96: Сегодня читал Бродского - вроде бы как пример "чистого искусства", но на самом деле - как пример просто Бродского... "Римские элегии" абсолютно царили и в зале и во мне - посреди страшной тишины. Сравнительно небольшое стихотворение я пел, как некий суфий - долго и протяжно, даже начал ловить себя на том, что принимаю чересчур "античные" позы... 29.02.96: Это - месяц нас с Бродским. Я впервые ощутил себя поэтом, через десять лет после первого стихотворения. Это - вне меня; это - вне четырех четвертей, в которые я больше не могу себя заталкивать; это - вне! Возможно, это самовнушение, но скорее - симптом. Я чувствую зависимость от собственного шестого чувства (УП,УШ и т.д.), я должен писать. В противном случае я навсегда в квадрате, в кирпиче, в "проезд воспрещен"...

* * *

1996 год приносит и первые разочарования. Илью вдруг охватила горячка возможных публикаций - в настоящем журнале! Вернее, эту горячку спровоцировала я, поскольку имела довольно обширный круг знакомых в "литературном мире", а значит, и довольно большие иллюзии. Словом, главный редактор новомодного альманаха, печатающего Бродского, Сапгира, Рейна, назначил нам встречу в ЦДЛ, благосклонно посмотрел "Сны Иосифа" и еще несколько стихов и сказал: "Будем печатать!" Потребовал принести фотографию Ильи, пригласил его на устные вечера поэзии, которые проводил в избытке, улыбался и жал руку при встрече, но так ничего и не напечатал... В дружественной газете, даже не читая стихов, пообещали публикацию и заказали предисловие к ней. Я адресовала просьбу Илье. Он долго отказывался писать сам о себе, потом предисловие все-таки сочинил. Стихи не опубликовали. Оказалось, что "ответственный" за рубрику терпеть не мог Бродского, а подборка, естественно, начиналась "Снами Иосифа"...

Я не хочу сказать, что нигилизм Ильи взрос на этих и других подобных же моментах, но первые неудачи с публикацией стихов - естественные и даже обязательные для любого начинающего поэта - направили его внимание на новую проблему: а что же собственно такое гуманитарная мысль, в чем ее сила и слабость. Тем более, что к весне 1997 года он пробует себя в журналистике - пишет и публикует рецензии на спектакли, посещает выставки, философские собрания, музыкальные салоны (на одном из них, в фойе театра "Геликон" и сделана фотография, открывающая книгу), словом, изучает материал изнутри. Через год все эти наблюдения подвигнут Илью начать фундаментальный труд "Механика гуманитарной мысли"... А пока приходит к ошеломляющему выводу: он, выпускник гуманитарного лицея, гуманитарием не будет! Есть и "зацепка": химию в лицее преподает потрясающий учитель - профессор, который читает лекции по химии в институте, но раз в неделю появляется перед скучающими лицеистами. Илья в восторге: он полюбил химию, он ведет беседы с преподавателем - философский взгляд на предмет объединяет их. И вот результат: когда все пишут заявления с просьбой считать выпускные экзамены в лицее вступительными в РГГУ, Илья не делает этого. Он станет химиком, нет - врачом, и единственно потому, что видит в медицине практическую философию. В его формуле "хочу спасать людей и знаю как" (философски знаю, медицинский вуз может дать только "инструмент" к этому) было то же, что для философа "хочу понять, что такое мир и человек в нем". Да и врач - это ли не профессия для мужчины?

Я была просто раздавлена таким решением. Бесконечные беседы заполночь, чтение Ильей стихов - своих и чужих, лавина эссе, которые он пишет в последний момент, быстро, без черновиков, и которые - по сути, те же стихи, философские стихи в прозе, давно утвердили меня в мысли, что я - мать поэта. И вдруг такой поворот. Но это Илья: если решил - рвет, не колеблясь! Так он покидает "Пожарный Кран" тотчас после первого и последнего публичного концерта 18 мая 1996 года: чтобы целиком отдаться сочинению стихов. Так порывает и с лицеем, в тот момент ставшим для него символом всего "гуманитарного": он просто не приходит на выпускной бал. Вернее, бежит с него, унося подмышкой общее фото и шутливую "стенограмму" Ученого совета РГГУ от 25 июня 2027 года, на котором обсуждается вопрос об "установке прижизненной мемориальной доски в честь дважды Нобелевского лауреата Тюрина Ильи Николаевича"...


Фотография выпускников лицея РГГУ 1997 года. Рядом с Ильей "в бороде", на фоне окна - Михаил Местецкий и Петр Быстров, а крайний слева во втором ряду - Семен Кваша. Их объединил еще и "Пожарный Кран"

* * *

Межа пролегла, но другую жизнь надо еще было завоевать. Илья делает безумную попытку в тот же год поступить в Медицинскую академию имени Сеченова, тотчас проваливается на химии и начинает искать работу. Удается устроить его в НИИ скорой помощи имени Склифосовского - "склиф". Я не узнаю своего сына: он встает в семь утра, чтобы попасть к девяти в институт, где в его обязанности входит развозить лекарства, в пять он уже дома (если только не заехал в очередной "бук" купить что-то по химии, биологии, психиатрии, хирургии, онкологии), за обедом какие-то мимолетности о прошедшем дне (так я узнала о "бабульках" в аптеке, давно все науки позабывших, и о санитаре-грузчике "без лица" - это он "вдохновил" Илью на стихи "Санитар", "Песню санитара" и портрет гуашью), а затем - прямиком в свою комнату. Осенью-зимой 1997-го и весной 1998-го я наблюдаю одну и ту же картину: спину Ильи, сидящего за письменным столом. Есть даже соответствующий рисунок: автопортрет со спины. Илья поставил себе цель: он должен поступить в медицинский институт, а значит, придется практически заново изучить химию и биологию. Вот почему целый год одна только химия-химия-химия, одни только диаграммы-диаграммы-диаграммы и формулы-формулы-формулы... А поздним вечером упоенно погружает меня в этот "мир формул", как еще совсем недавно - в мир поэзии.

А что же стихи? Их нет. После восхитительных сцен "Шекспир", написанных в два дня, без помарок в блокноте, слово за словом, - молчание. Только на мой вопрос: "Ты больше не пишешь стихи?" отвечает шутливыми строчками "Если кто по дружбе спросит..." Да через год я случайно обнаружу листок со стихотворением "Финал": Илья жестко прощается с поэзией.

* * *

С поступлением в Российский Государственный медицинский университет, бывший 2-ой медицинский институт, ничего не меняется в распорядке дня. Илья учится истово, он практически изолирует себя от какого-либо общества. С лицейскими друзьями связь поддерживается, но односторонне: Илья никогда никому не звонит, хотя на звонки и предложения встретиться отвечает с готовностью, с каким-то внутренним подъемом. Его мозг голодает! Сокурсники не отвечают его представлениям об интеллектуальной элите. Мало того, он с ужасом обнаруживает, что в массе своей студенты-медики не знают даже элементарных вещей по химии и биологии - основам основ будущей профессии. Ему, проведшему за книгами год, растянувшем себя на этой дыбе, непонятно, как могли оказаться в престижном и труднодоступном вузе многие из его окружения. Впрочем, слишком понятно! Когда "Литературная газета" в проходной заметке вдруг затрагивает вопрос о дипломах, которые можно купить в метро или подземном переходе, Илья охотно откликается на предложение принять участие в разговоре. Но не потому, что ему хочется публичности, просто он давно думает над этим и ему нужно высказаться - хотя бы на бумаге. Так появляется его письмо в "ЛГ". Он отправляет его и забывает о нем. Но судьба сама все "закольцовывает": через несколько месяцев "ЛГ" действительно публикует его труд, но это плод размышлений куда более фундаментальных - о русском характере.

* * *

Незаметно подходит 1999 год - год "зайчика", но со страшной - перевернутой дьявольской?! - цифирью... Первая, пустяковая для Ильи сессия сдана: по основным предметам легко получает зачеты, экзамен по философии и вовсе без труда преодолевается на отлично. А в зимние каникулы можно "оттянуться". Илья вдруг с головой окунается в исследование современной попмузыки: освободившиеся часы заполняет просмотрами программ канала MTV, который начинает свою работу за полночь. Что-то записывает на видео, сравнивает рейтинги, делает пометки... В конце концов от так наполнен "материалом", что я прошу написать статью в газету. Писать Илья отказывается, но свои мысли о положении дел в поп-бизнесе наговаривает на диктофон (позже с его согласия я использую эту запись для собственной статьи). А главное, создает новый музыкальный проект-пародию: так возникают мифический исполнитель Саша Черепанов и два его альбома "Дай мне шанс" и "Не верь мне", вобравшие стилистику пошлой и слащавой "попсы"...

Новая игра увлекает. Илья разнообразит ее: то пишет текст песни, а потом музыку к ней, то начинает с музыки, а слова "подверстывает" к полученному ритму. Рисует на компьютере обложки к "альбомам", множит записи, дарит комплект Петру Быстрову (IPSE). Тот с энтузиазмом откликается, и вот они уже вместе записывают несколько песен, но это уже другая стилистика, насмешливая интонация уходит. И "Военкомат" (написанный Ильей, кстати, после конкретного и тяжелого случая, когда его приятеля - студента РГГУ вдруг хватают милицейские "опричники" как, якобы, уклоняющегося от армии), и "Наука и жизнь", и "Будущее не придет без меня", и "Ночные шаги" - все это оголенные нервы и чувства молодых людей конца века...

* * *

27 июля, в день, когда Илье исполнилось девятнадцать, мы пошли покупать электрогитару (я сдалась на многочисленные его просьбы и уже смирилась с предстоящей шумной зимой). Съездили в музыкальный магазин на Неглинной, на ВДНХ, еще куда-то, а купили у себя в Сокольниках - в крохотном отсеке магазина "Зенит". Илья был счастлив! Устроили праздничный ужин с настоящим грузинским вином, послушали музыку. Вдруг телефонный звонок: Петр Быстров поздравляет Илью и говорит, что он с друзьями сейчас к нему приедет. Илья в шоке: этого у нас никогда в заводе не было - приглашать на его день рождения, Илья почему-то не хотел. Приехали Петр (привез в подарок цветок в горшке: так называемую французскую березку - от той, что стоит у него на кухне, - Илья давно просил), Павел Дощенко (Дядька), Илья Будрайтскис (Авдей). Я собрала остатки праздничного стола, Илья, конечно, продемонстрировал новую гитару... Словом, продолжение праздника получилось подходящим. А наутро он уехал в деревню. Через несколько дней начинался его последний август.

Когда я тоже появилась в Коленцах, Илья встретил меня идеей написать статью об увиденном им по ТВ шоу против пиратских видеокопий. Его устроители - а среди них были очень известные люди - демагогически призывали молодежь не покупать пиратскую продукцию (хотя только такая им и доступна), поскольку отчаянно волновались о своих барышах и, конечно, о своем политическом реноме. Шкурный интерес "отцов" и возмутил Илью. В последнее время его вообще серьезно занимал вопрос будущего России (он даже начал писать письмо Александру Солженицыну, в этом импульсе - поиск собеседника, который сможет понять) и, в частности, как повлияет на него грандиозный политический спектакль, разворачивающийся в стране задолго до предстоящих выборов в Думу и на пост президента. Партии плодились с чрезвычайной быстротой, и все они домогались внимания молодежи как самой перспективной части населения. Илья ответил им статьей "Видеопиратству - бой. По дешевой цене", она была опубликована 6 августа в "Парламентской газете". Там же, в деревне написал блестящую статью "Русский характер", а по возвращении в Москву - еще одну статью на остро актуальную тему: манипулирование незрелыми душами молодых лидерами Союза правых сил...

Эту-то статью я и вводила в компьютер под диктовку Ильи в наш последний совместный вечер 23 августа. Когда попыталась сгладить несколько резких замечаний относительно одной политической персоны, он подскочил в кресле: "Как ты не понимаешь - они же могут придти к власти!" Потом еще раз прокрутил какие-то музыкальные фрагменты на диктофоне - на завтра он сговорился с Петром Быстровым (IPSE) записать у него дома несколько новых песен, и уже совсем ночью смотрел по видео фильм очень почитаемого им, рано ушедшего санкт-петербургского композитора Сергея Курехина...

* * *

"Погружаюсь в воду, как новая Атлантида...
Атлантида и Бог в этот момент - на равных,
ибо находятся по разные стороны от нуля (воды)!"
Из записных книжек Ильи.

24 августа, во вторник, я рано разбудила Илью: к десяти часам он уже должен был быть в Строгино. Меня тоже захлестывали редакционные проблемы: время шло к отпуску и надо было доделать множество накопившихся мелочей. Позавтракали. Илья был неразговорчив, хмур - не выспался. Быстро собрался: надел было новый клетчатый пиджак, но что-то его не устроило, переоделся в любимый светло-коричневый, вельветовый. Перекинул через плечо электрогитару в мягком футляре, посмотрел в зеркало - у меня в глазах так и стоит эта "картинка" - и направился к входной двери. Я двинулась следом: "Когда ты придешь?" Илья задержался на пороге: "Когда?.. Поздно..." - и направился к лифту. Я еще хотела постоять, как делала это обычно, подождать пока он уедет, но тут зазвонил телефонный звонок: оказывается, накануне умер артист Александр Демьяненко, и надо срочно писать что-то душевное в номер...

К несчастью, после этой минуты я больше не была с Илюшей в его последний день. Если бы была, скорее всего, он не был бы для него последним.

Я никогда не узнаю по-настоящему, что же случилось в тот страшный миг между восемью и девятью вечера на Кировском затоне (ничего себе название!), куда Петр и Илья пошли купаться. Конечно, мне теперь известны какие-то подробности. Они решили доплыть до острова. Петя Быстров не знал, что Илья неважно плавает, а Илья, с горячностью поэтической души убедивший себя и других, что он и это умеет делать превосходно, не мог признаться в обратном. На полпути он повернул к берегу, но в косых лучах заходящего солнца Петр не увидел, что же случилось дальше. Когда приплыл, Ильи уже не было. Несколько раз нырнул - ничего. Бросился на спасательную станцию - водолазы закончили работу... А ведь какой они вместе прожили день! До последнего момента записывали уже написанные Ильей песни, и еще он тут же сочинил новую - "Почему так случается?" - которая заканчивалась словами "но я не думаю, что скоро мы забудем этот год"... И ее записали тоже.

На снимке - Автограф песни "Почему так случается?

"Илья был совершенно счастлив тогда. Может быть, поэтому забыл об опасности", - скажет мне потом Наталья Быстрова, мама Петра, и я верю ей: ведь это в ее доме Илья провел свой последний день. Потом мне попадутся в книге о "Битлз" слова продюсера Леннона: "Я никогда не видел Джона таким счастливым, как в последний день его жизни" - и я вновь склоняю голову перед неизбежностью совпадений...

1999

Опубликовано в книге Ильи Тюрина "Письмо" (М., "ХЛ", 2000)
На сайте печатается в сокращении

поставить закладку

	в начало	следующая