* * *

Здравствуй!

                Я, конечно же, не вернулся,

                                                да и не мог.

 

Это тень моя прилетела к тебе

на могилу, не успели

могильщики пропить заработанное.

 

Это тень моя сидит на кресте,

еще пахнущем краской, и ждет

пока поднимется Солнце.

 

Это просто привычка.

Теперь даже тень моя знает,

что и в самый солнечный день

ты уже не отбросишь тени.

 

И моя одинокая тень,

                распятая горем на твоем кресте,

                уже не боится остаться без тела

                и не хочет вернуться ко мне...

 

 

ПРОВИНЦИЯ

Самое место, чтобы родиться  Ломоносову.

                 Но поздно.

 

Самое время, чтобы поднять голову.

Но не здесь.

 

В этих краях случайный иностранец,

грустно озираясь, говорит:

                «Да, край света...»

 

и бормоча что-то про плохой русский,

виновато спрашивает:

                «Или, правильнее, конец?»

 

Все равно, сколько не перепахивай землю,

мечтаешь оставить детям лишь память.

 

До ближайшего города целая цивилизация,

и давно пора уехать,

                но какую-то странную, патологическую

                любовь к своей земле

старательно оправдывают боязнью неизвестности

и следят за журавлиным клином

                                лишь по давней привычке.

1995

 

НОСТАЛЬГИЯ

Если  будет время, заглянешь в гости,

но взглянув в окно, не заметишь даже

ни железных труб, что торчат как кости,

ни других перемен в городском пейзаже,

не поймешь, что мы говорим о разном -

извини за пошлость, но в ту же реку...

Наши сны, увы, изменились разом,

а за этот год пронеслось полвека.

Говорить о прошлом, щадя друг друга,

мы не будем, но после, во тьме шагая,

неожиданно ты побредешь по кругу,

что-то в том же прошлом не понимая.

А когда собьешься совсем с дороги,

ибо шанса не дал себе оглянуться,

зло шепнешь, взглянув на промокшие ноги:

Вот же дернул черт в этот дом вернуться!

Удивившись своим словам, ты остынешь,

но врасплох застигнутый скороговоркой,

все же бросишь: туда... никогда... отныне...

и метнешь в собаку грейпфрутной коркой.

Только, знаешь, Бог не простит зарока,

и когда еще пролетит полвека,

приведет тебя к моему порогу

ностальгия...

           по человеку...

Апрель 97

 

 

* * *

Человек моего одиночества,

где же ты бродишь?

Ты коснулась щеки моей утром,

я проснулся,

но это лишь ветер...

Август 97

 

 

* * *

Тишина -  это если нет звуков, которых ты ждешь:

телефонных звонков, стука в дверь и шагов в коридоре,

и чего-то еще из того, что никак не поймешь,

но не можешь забыть, словно давнее страшное горе.

От окна до двери и обратно -  вот замкнутый круг;

неудачное время - такие беззвучные ночи.

Полчаса в телевизоре врублен на максимум звук,

а рука так и тянется сделать все громче и громче.

Но отчаянных звуков бурлящий в квартире прибой,

не коснувшись хозяина, мечется в двери и окна.

Одиночество - это не просто душевная боль:

в тишине одиночества можно от шума оглохнуть.

Или нет, не оглохнуть - другое внушает мне страх:

в тишине истощаются силы у каждой души...

Так и сходят с ума в одиноких московских домах,

где мерещится звук телевизора в полной тиши...

Ноябрь 1997

 

 

* * *

Я задел твое крыло,

ты проснулась, посмотрела на небо -

занимался рассвет -

и сказала, что пора улетать.

Я сварил себе кофе

и долго смотрел на смятую постель...

Наш дворник раньше сдавал пивные бутылки,

а теперь каждое утро

клянчит у меня твои перья -

наверное, набивает подушки.

Когда-нибудь

он жахнет тебя из ружья...

Это заставляет меня жить быстрее:

встречая его в подворотне,

я вспоминаю,

что счастье не вечно...

30 июля 1998

 

 

* * *

Мудрые люди

сделают шаг в темноту

одновременно с наступлением

конца света.

Последний раз

посмотрят в окно,

остановят часы,

оплачут свой народ,

которому не смогут помочь

и уйдут,

когда разрушатся иллюзии,

как Зигмунд Фрейд -

в новом сентябре

нового 1939 года...

24 августа 1998

 

 

* * *

До Френсиса Бекона я думал,

что нам дадут еще одну попытку.

Теперь же я обрел свободу -

лишь человек, не знающий смысла жизни

истинно свободен.

Не дай Бог очутиться в этом мире,

Не дай Бог оказаться вне его...

Так мог бы мне сказать

один еще не старый алкоголик

из бывших интеллигентов,

которого я время от времени встречаю

в забегаловке у Марьяны.

 

По счастью, я с ним не общаюсь...

Август 1998

 

 

* * *

Машина, газ, окно, веревка -

есть много способов так ловко

расставить по своим местам

все, что стремится к горстке праха,

так что ж не научусь я сам

на мертвецов смотреть без страха,

и жить, не пряча боль с лица,

не от начала... До конца.

Ноябрь 1998

 

 

* * *

Requiem aeternam dona eis, Domine.        

 

Газеты не сказали ничего,

молчало радио,

молчали все соседи,

не прозвонил настырный телефон,

не прошептал ни слова теплый ветер,

но что-то в воздухе

прогорклом городском

витало злое,

 

на моем окне

не плакала герань

и на стекле

не проступил твой профиль;

ты сама привычно улыбалась со стены

и гладила собаку;

 

новый день

был так похож на остальные дни,

что я, отгородившись от предчувствий,

себя заставил выйти из подъезда

и только позже, поздним вечером, узнал,

что лучше б в этот день не просыпаться...

 

Lacrimosa dies illa

 

и я хотел уйти с тобою вместе,

да в те края бредут поодиночке,

поодиночке делают привал

и в полной тишине ступают наземь

в конце концов, куда направить лодку,

известно кормчему, и никаким штормам

не сбить его с проторенной дороги;  

о наших днях мы знаем только то,

что с каждым днем их остается меньше,

и без оглядки убегая вдаль,

однажды натыкаемся на стенку,

в которой ни проломов, ни ворот;

 

Dona eis requiem  

 

ведь даже ты, которая могла

держать в своих руках десяток жизней

и дергать за веревочку судьбу,

по прихоти своей верша событья,

уперлась в эту стенку;

 

Libera animas omnium fidelium defunctorum                

 

все же мне

по-прежнему немного непонятно -

ведь рядом шло достаточно других,

уверенных, что вены - это сетка,

которой их опутывает жизнь,

и эти вены надо рвать и резать,

ведь чем скорее ты уйдешь отсюда,

тем меньше горя испытаешь...

но они,

считавшие, что лучший путь в бессмертье

лежит через окно,

они идут

по той дороге, по которой шла

когда-то вместе с ними ты,

и их

минуют самосвалы и трамваи,

сердечный приступ, палочка чумы,

они кричат, что так завидуют тебе -

ты никогда теперь не постареешь,

не станешь злее, не хлебнешь беды...

 

Voca me cum benedictis

 

я знаю, что никто из тех, кто вышел

в последний путь по траурной дороге,

назад не возвращался,

но скажи -

ну, почему ж никто не оглянулся?

а мы с надеждой смотрим, смотрим вслед

и видим лишь затылки;

тишина

закутывает нас в свои объятья

и медленно стирает трупный яд,

оставивший дорожки на щеках...

 

In Pararadisum deducant te angeli

 

но как бы не манила неизвестность,

свидание с тобой и райский сад,

я должен здесь остаться,

здесь остаться

и вечно жить

 

чтоб сохранить твой образ,

лицо и взгляд

для этой пустоты...

Декабрь 1998

 

 

* * *

- я кружу у окна источая жар - полутемный сад как и прежде пуст - сколько раз я навстречу к тебе бежал - только ты всегда превращалась в куст - я с утра порублю к матерям кусты - сколько можно терзать покрывало чувств - как сегодня похожа на вишню ты - нет похоже опять это просто куст - у меня закипает подмышкой ртуть - и шальные слова так и прут из уст - да вы что как же можно сейчас уснуть - да вы что ослепли какой там куст - улучив момент я шагну в окно - пусть насквозь проткнут меня ветви пусть - только вам слепцам видеть не дано - как в тебя наконец превратится куст -

Январь 1999

 

 

* * *

Женщина, которую любит Бог,

похожа на других.

                Она так же поет,

так же бродит по улицам,

                подавляет вздох,

когда видит в зеркале

                отраженье свое.

Так же воспитывает детей,

                считает дни,

опасается новых проблем

                и новых морщин...

Бог действительно любит ее,

                просто он ревнив,

и не хочет

                к ней подпускать

                других мужчин...

Март 99

 

 

* * *

Город – с гор – состоит из крыш,

но если спускаешься вниз,

навстречу встают фонари, дома, деревья

и люди, из

которых он сложен,

как тот пасьянс, что утром, придя в азарт,

я все же сумел до конца собрать

из кучки отдельных карт.

 

Теперь это целое, образ, мир,

встает на моем пути

и я, на ходу превращаясь в часть

его,

продолжаю идти,

а в это время другой стоит

на горе и глядит вперед,

и город опять состоит из крыш,

а плюс-минус я

не в счет.

 

Вот так мы и движемся вверх и вниз

кто медленней,

кто быстрей;

но тот, кто снизу,

не видит крыш,

а тот, кто сверху –

людей…

Июль 1999

 

* *  *

Всё голоса…

Всё в мире голоса,

И даже если смотришь в небеса

С подспудным ощущением в груди,

Что жить осталось ровно полчаса,

И кровь колотит в уши и твердит:

Все ценное, что было на весах,

Растаяло, как дым, чудес не жди,

И никуда с надеждой не гляди,

Сменились имена и адреса,

Отчаянье маячит впереди,

И это ты прекрасно знаешь сам…

Но этот плач теряется среди

Нестройных: Подожди… Не уходи…

Август 1999

 

 

* * *

Она:

вела счет своим поражениям на бумажных салфетках,

собирала чужие воспоминания, теряла свои,

время от времени задумывалась о таблетках,

говорила, что мир рассчитан строго на двоих,

говорила: уж если смотреть в глаза,

то так, чтоб через мгновение каждый был пьян;

впрочем, и у нее однажды отказали тормоза -

махнула на все рукой, махнула за океан,

поселилась в районе великой реки Ориноко,

где живут крокодилы и у берега глубоко.

Она по-прежнему одинока,

но теперь, к сожалению, очень далеко…

Август 99

 

 

* * *

…А ее боль смотрела на меня из-под повязок глазами усталого зверя, пряталась от света, голосила, просила воды

я не верил ни Господу, ни врачам, и сейчас не верю, но уже не могу различить в темноте ее следы

но уже не могу, протянув ладонь, пробежать по коже, задержать движенье на скрытом от взоров родимом пятне

я охрип – так долго ревел по-звериному: Боже, Боже, отзовись, Всемогущий, ну что ж ты, за что это мне?

только каждая ночь опускала на плечи тонкие сети, под которыми я, я, выносливый, гнулся к земле

и не мог простить звездам того, что они еще светят – слишком поздно, бессмысленно, мне теперь легче во мгле

ибо мне теперь некуда возвращаться и некем оправдать эту безумную гонку в сторону вечного сна

и летят к одному концу дороги и реки, и куда ни посмотришь, кругом – имена, имена…

3 ноября 1999

 

 

* * *

Он спустился на улицу,

выбросил ключ,

попрощался взглядом с окном,

и пошел в темноту, не разбирая пути.

                Одиночество камнем висело на нем,

время шло к девяти.

 

Он пришел на вокзал,

неплохой вариант,

почему бы и нет?

Никогда не предскажешь, куда уведет тоска.

                Одиночество шло след в след,

догорал закат.

 

Он вошел в вагон,

он почти сумел

раствориться в толпе.

На мгновенье улыбка скользнула по его лицу.

                Одиночество ехало в том же купе,

жизнь катилась к концу.

 

Он уехал молча,

под стук колес

сердце тронул лед.

Только тонкой удавкой дорога под ним вилась.

                Одиночество знало, что его ждет.

Да и смерть удалась...

17 июля 2000

 

 

* * *

Если бы она умела петь,

то пела бы грустные песни

или веселые песни,

но с грустным концом.

Если бы она могла жить одна,

то жила бы вместе

с тем, кого любит,

а не с очередным подлецом.

Если бы она умела летать,

она б никуда не летала –

ее и так бы спасало знание,

что она вольна улететь.

Если бы ей было что терять,

она б ничего не теряла,

собирала все крохи,

сохраняла для своих детей.

Если бы она могла все забыть,

она стала бы птицей вольной

не собирая неважного,

и ненужного не храня.

Если бы она умела любить,

ей было бы слишком больно…

Потому-то и нет в этой песенке

ни слова про меня…

 

Декабрь 2001