Сама предмет, поскольку вызывает

 

Психофизиология человека, пережившего внезапную смерть близкого, известна давно и в деталях. Наиболее характерные явления, пожалуй, таковы: постоянное ощущение тяжести, стиснутости в области грудины («давит душу»); резкие перепады температуры - из жары в озноб; явственное раздвоение сознания, когда видишь себя и все происходящее извне, со стороны и отказываешься верить в эту реальность: надо-де очнуться, мгновенно проснуться, вынырнуть из этого кошмара; бессонной ночью, после тягостно-суматошного дня, во всей квартире сгущается атмосфера ужаса, который проникает в каждую клетку тела, ломает разум, заставляет лежать скорчившись, лишая воли просто поднять голову и взглянуть вокруг... Потом, спустя месяц-другой после похорон и поминок, начинается процесс привыкания к своему теперешнему состоянию и боль вроде бы притупляется (вместе с ней и, видимо, именно поэтому притупляются, распадаются и многие другие прежние, бывшие качества души и ума). Но еще долго, на протяжении года-полутора, по крайней мере, увидев невзначай ту или иную принадлежавшую ему вещицу - листок с детскими каракулями, студенческий билет или пару башмаков, превращенных для прогулок с собакой в нечто без шнурков и язычка - получаешь такой удар, который снова сгибает в три погибели. И снова подтверждает, что после ампутации никто полноценным остаться не может.

 

* * *     

Сейчас между мной и тобой клубится, пучится, разрастается мгла, состоящая из тысяч и тысяч слов - твоих и чужих, несущих мириады смыслов, создающих ряды, слои, этажи новых реальностей. Эта стихия поглощает, засасывает живую память, хрупкие, уже истончившиеся ощущения твоего облика. Видно, так и будет, по эпилогу твоему: 24 мая 2000 года, идя после презентации твоей книги «Письмо» по нашей вечером нешумной улице, я услышал и одновременно будто прочел - для одновременно будто прочел - для верности? - произнесенные тобой слова: «И превратиться в имя». Что это было? Бог весть. Но в истинности такого приговора сомневаться уже не приходится: твое имя все сильнее и определеннее превращает в себя любые подробности твоей жизни. И лишает их самоценности. Где же сейчас обитаешь ты таким, каким был до 24 августа клятого года? В памяти - каждый день и почти каждый час. В окоеме ближних мостов над Яузой, домов, деревьев и фонарей, где я не однажды, уже после случившегося, видел твою сутулую худую спину и с остановившимся сердцем решал: догнать или окликнуть? В предметах, к которым ты прикасался, в этой самой «шкатулке существительных», по-детски маленькой, трогательной и уже перестающей источать внутреннее тепло. Нет, не знает пощады это мироустройство, в котором потоки обыденщины микроскопической чепухи, житейского планктона затягивают, смывают все, что достойно защиты от времени и исчезновения.

 

* * *

Стихи твои (прозаические работы тоже, но в меньшей мере) трудны для меня не только потому, что до августовской нулевой черты я их практически не знал. И не потому, что их высокий смысл недоступен в силу своей очевидной непростоты (уверен, что если бы судьба позволила, ты преодолел бы избыточную, порой, сложность и окончательно прорвался в прозрачность, которая над облаками). Дело в том, что я не могу отделаться от навязчивого, и, похоже, мелковатого сопоставления тебя настоящего, живого с тем, что в форме словесной оставил ты после себя. Тебе шестнадцать, семнадцать лет - и разве проявлялось что-либо чрезвычайное, подстать писавшимся, уже написанным стихам в твоем облике? Нет, не помню ничего такого. Разумеется, твой духовный союз с матерью, не допускавший в себя «третьего лишнего», возлюбленное тобой затворничество плюс текущие домашние распри по поводу и без повода не слишком помогали видеть и понимать. Но, право же, обычного, обыденного было много больше иного. Конечно, это «иное» тоже было: все ближние не могли не чувствовать в тебе присутствие Божьего дара. Однако для меня это было лишь ожиданием, предвещением. И только в последний год я знал в точности, что твоя всегдашняя серьезность, погруженность в нечто свое кристаллизуется в характер и, значит, в судьбу. Шуткой оброненное мной как-то «доктор Илья Николаевич» быстро теряло признаки шутки и все ясней виделось мне, что ты становишься аристократом духа безо всяких быдластых оговорок. А что было бы, если я прочел бы твоего «Шекспира» не в сентябре 99-го, а двумя годами раньше? Как сложились бы наши отношения после того, как я понял бы то, чего нельзя не понять любому непредвзятому? Эх, несчастная моя башка, донельзя забитая мусором! Он шуршит и булькает, ни на что путное очевидно не способен, но устойчиво сопротивляется запоминанию твоих стихов. А как было бы славно не лазить в книжку, а, словно в юности, повторять и повторять наизусть любимые строки...

 

* * *

Вещи исчезнут, дела останутся, - не вчера сказано. Кто всерьез вспомнит сейчас про перстень Пушкина, плащ Бродского или белый шарф Платонова? А слова, их и твои, живут своей и только своей жизнью, все дальше отлетая от создателей, все меньше нуждаясь в привязках к чему-нибудь земному, конкретному. Говорят о тебе уже не шепотом: он был гениален. А я отмахиваюсь от этого, как от привидения. Чем-то уж окончательно чужим, книжным, вневременным веет. И будто разрушает это слово и без того хрупкую связь между нами. Нет, я не посягаю ни на чье мнение о твоем творчестве, это уже, слава Богу, неотменимо, пусть люди читают, думают и говорят все, что считают нужным. Но у меня есть малая частица тебя, совсем непохожая на рукописные или печатные строчки. Вот прямо сейчас закрою глаза и увижу, как ты, стоя под душем, смываешь пену со своей красивой густоволосой головы или как, блаженно щурясь, отодвигаешь пустую тарелку и в знак благодарности характерным жестом прижимаешь длинные пальцы к груди. Или вовсе давнее, детское: ярким осенним днем, возвращаясь из командировки, спускаюсь по дорожке через сквер, а ты, увидев и узнав, мчишься от бабушки ко мне, распахнув руки...

 

* * *

В последнее время ты снишься мне все точней и настойчивей как обитатель другого, нездешнего мира. Наутро и еще потом стараюсь разгадать, перевести на земной язык все, что видел и услышал. Кажется, еще немного, чуть-чуть, и пойму, узнаю, расшифрую. Но, разумеется, тщетно. А сильно хочется если не прошибить, то проколоть незримую страшную стенку, которая разделяет нас. В январе 97-го ты написал:

Я верую, что будет существо,

Способное понять невозвратимость

Как вещь; вернее - как необходимость

Не возвращаться, зная исподволь

Что эти слезы - вечность, а не боль.

Прошло шесть лет. Не знаю, есть ли, появилось ли средь нас такое существо. Что до меня, то к черте, намеченной тобой, я подниматься не буду. Впрочем, это, конечно, не означает, что сформулированная тобой проблема не может быть решена…